Сломанный Лифт

Я старый лифт. Мой век почти исчерпан.
Я замер в шахте, в сумрачной тиши.
Мой трос ослаб, мой механизм повержен,
И свет погас в расщелине души.

Когда-то я был молод, быстр и важен,
Сверкал латунью, зеркалом манил.
Во мне летал студент, слегка отважен,
И важный босс бумаги приносил.

Я помню первый поцелуй украдкой,
Меж пятым и шестым, под гулкий стон.
И слёзы женщины, что горько-сладко,
Шептала в трубку, «Это был лишь сон».

Я вёз букеты к свадьбе белопенной,
И нёс наверх усталого врача.
Я был свидетелем вселенной,
Что билась в клетке, плача и крича.

Я слышал сплетни, клятвы, обещания,
Секреты фирмы, шёпот о любви.
Я был ковчегом тайного признания,
Хранящим всё, что скрыто от молвы.

Я вёз детей с их звонкими смешинками,
Что кнопки жали, споря до конца.
Я вёз старушку с хрупкими корзинками
И тень печали с бледного лица.

Но время злой и беспощадный техник.
Скрипеть я начал, дёргаться и злиться.
Во мне застрял однажды чей-то сменщик,
И я не смог на вызов отстраниться.

Теперь я памятник. Железный саркофаг.
Во мне лишь пыль, забвение и мгла.
И где-то там, внизу, за шагом шаг,
Уходит жизнь, что мимо протекла.

Я слышу лестницу её шаги бодрей,
Она теперь у них в большом почете.
А я лишь тень меж пыльных этажей,
Забытый раб на выключенном счёте.

Простите все, кого я подводил,
Кого пугал внезапной остановкой.
Я просто жил. Я просто вас возил.
И стал в итоге старой кладовкой.

В моей кабине сломанные лыжи,
Коробки с хламом, старый абажур.
Я к голосам теперь намного ближе,
Но мой молчит усталый гарнитур.

Я слышу, как сосед затеял споры,
Как плачет сверху брошенный щенок.
Я знаю все подъездные раздоры,
Но сам я безнадёжно одинок.

Мне снятся сны, где я лечу, как птица,
Сквозь этажи, не ведая преград.
Где зеркало моё опять искрится,
И кнопки светятся, как звёзды, в ряд.

Мне снится музыка, что в Новый год звучала,
И запах хвои, мандаринов дым.
Я помню всё, что жизнь во мне встречала,
Когда я был ещё совсем живым.

Но утро будит скрипом новой двери,
Там, в новой шахте, молодой нахал.
Он быстр, бесшумен, он не знает меры,
Он то, чем я когда-то стать мечтал.

Его не трогают ни слёзы, ни улыбки,
Он просто функция, холодный автомат.
В нём нет души, в нём нет моей ошибки,
Он безупречен, но безмерно пуст и свят.

А я история. Я летопись подъезда.
Во мне застыли отпечатки рук.
И если б мог, я б с этого насеста
Издал последний, самый громкий звук.

Чтоб вспомнили меня, чтоб оглянулись
На эту дверь, забитую доской.
Чтоб в их сердцах на миг опять проснулись
Те дни, где я дарил им путь домой.

Но я молчу. Лишь ржавчина, как слёзы,
Стекает медленно по стенам в темноте.
Я часть ушедшей, выцветшей прозы,
Забытый бог на мёртвой высоте.

Порой мальчишки, позабыв о страхе,
Фонариком скользят по щели в мгле.
Они не видят в этом саркофаге,
Живую память на сыром стекле.

Для них я квест, заброшенная тайна,
Легенда, что передают шутя.
«Не подходи, он упадёт случайно!»
Так мать стращает малое дитя.

А я не упаду. Я врос корнями,
В бетонный остов, в этот стылый дом.
Я связан с ним незримыми цепями,
И мой покой в бездействии пустом.

Я научился слушать паутину,
Как вьёт паук свой кружевной узор.
Я вижу, как мышиную рутину,
Сменяет утра солнечный дозор.

Я различаю запахи и звуки,
Что недоступны были мне в пути,
Вот пахнет сдобой, вот тоска разлуки
Прошлась по лестнице, шепнув, «Прости».

Я стал мудрей. Я больше не ревную,
К тому юнцу, что за стеной блестит.
Я принял участь тихую, стальную,
И груз годов, что на плечах лежит.

Ведь в каждом скрипе старого паркета,
В щербинке каждой на стене сырой.
Есть отзвук мой, есть часть моего света,
Что я когда-то нёс вам за собой.

И пусть меня разберут на детали,
Отправят в печь, на грохот, в переплав.
Частицы памяти моей из прочной стали,
Воскреснут в чём-то, новый облик взяв.

Быть может, стану я перилами балкона,
Где будут вновь встречаться и любить.
Или защёлкой нового вагона,
Что будет так же преданно служить.

И в этом вечном круге превращений,
В слияньи с миром, обрету покой.
Я старый лифт. Я сумма всех мгновений.
И я прощаюсь, но я здесь, с тобой.

Я чувствую, как дом живёт и дышит,
Как кровь его струится в проводах.
Как кто-то сверху колыбельную пишет,
Теряя ноты в сонных потоках.

Я стал его невидимою нервной клеткой,
Что помнит всё, хоть и не подаёт.
Сигнала вверх. Я стал живой отметкой
Того, что было, и того, что ждёт.

Вот первый снег я чую холод стали,
Проникший в шахту, в мой постылый склеп.
Я помню, как снежинки прилипали,
К ботинкам тех, кто был со мною слеп.

Они не видели, как я устал под вечер,
Как я мечтал о тишине, о сне.
Их путь был скор, их разговор беспечен,
А я был лишь машиною в стене.

Теперь я тишина. Я воплощенье,
Того покоя, что искал всегда.
Но в этом главное моё мученье,
Покой без жизни это пустота.

Мне не хватает тяжести привычной,
Когда входили, смехом полня клеть.
И кнопки, стёртой пальцами до неприличья,
Что так любила девочка тереть.

Мне не хватает запаха духов случайных,
И мокрого зонта, и скрипа сапога.
Всех этих звуков, трепетных и тайных,
Что уносила времени река.

И если есть у механизмов вечность,
И если есть для нас какой-то рай,
То он, наверно, эта бесконечность
Полёта вверх, за самый край.

Где нет поломок, скрипа, остановок,
Где каждый вызов радостная весть.
Где из десятков тысяч упаковок,
Ты выбираешь ту, в которой честь.

Но это грёзы. Ржавая утопия.
Реальность мрак и холод кирпича.
Моя последняя, немая ксерокопия,
Снимается с луча, что гаснет, трепеща.

Придут рабочие. Их голоса так грубы.
Их ломы выломают хрупкую броню.
Они развяжут троса ржавый узел,
И сбросят вниз историю мою.

И будет грохот. Эхо вздрогнет в страхе.
И пыль столбом поднимется до крыш.
Конец пути для старой черепахи,
Что вечно ползла то вверх, то вниз.

Но ты, жилец, что мимо пробегаешь,
Замедли шаг на миг у пустоты.
Ты ведь и сам пока не понимаешь,
Что в этой шахте будущий и ты.

Ведь всё стареет, люди и машины,
И даже дом, что кажется скалой.
Морщины лягут сетью паутины,
На облик, бывший некогда живой.

И вас заменят. Новые, другие,
Придут на смену, не спросив имён.
И ваши клятвы, споры дорогие,
Утонут в шуме будущих времён.

И кто-то, может, так же остановится,
Пред дверью той, где жили вы вчера.
И не поймёт, какая там хоронится,
Большая жизнь, что кончилась с утра.

Так что ж, не бойся моего примера.
В забвении есть мудрость и покой.
Я лишь ступень. Я выцветшая эра,
Что стала лестницей для эры молодой.

Я слышу их. Они уже так близко.
Сверло вгрызается в бетонную тюрьму.
И свет врывается безжалостно и низко,
Слепя глаза, привыкшие ко тьме.

Прощайте, зеркала, где отражались лица,
Прощайте, кнопки, стёртые до дыр.
Моя последняя, немая страница,
Перевернётся, покидая этот мир.

Но прежде чем мой дух угаснет в громе,
Я прошепчу беззвучно в пустоту,
Цените путь в своём уютном доме.
И каждый миг. И высоту.

Мой первый вздох он будет вздохом пыли,
Когда меня потащат на канат.
Меня не спросят, кем мы раньше были,
И не вернут мгновения назад.

Железо взвоет под ударом лома,
Как будто плачет раненый металл.
Я стану грудой ржавого излома,
Который этот дом в себе скрывал.

И вынесут меня по частям, по кускам,
Как выносят из памяти былое.
По узким лестницам, по коридорам тусклым,
Где пахнет краской, жизнью и хвоёю.

И кто-то бросит вслед, «Какая рухлядь!»
А кто-то просто отвёдет глаза.
И только старый кот, привыкший кухню нюхать,
Посмотрит так, как будто всё сказал.

Он помнит, как котёнком полосатым
Боялся он моей шипящей пасти.
Как я возил его на пятый, к виноватым,
Хозяевам, забравшим в одночасье.

Но вот и всё. Проём зияет чёрный,
Как рана в теле каменных трущоб.
И воздух в нём, холодный и притворный,
Свистит, как будто пробует взахлёб.

Он пробует на вкус чужие тайны,
Что я хранил за дверью столько лет.
Мой склеп открыт. И он теперь случайный
Свидетель судеб, коих больше нет.

А я лежу во дворе, под небесами,
Впервые видя солнце и листву.
Я, что привык к искусственным часам,
Вдруг ощутил природы синеву.

И дождь сечёт меня, смывая грязь и копоть,
Как будто крестит перед новым днём.
И ветер шепчет мне свой тихий ропот
О том, что всё горит одним огнём.

Огнём рожденья, жизни, угасанья,
Что плавит сталь, и души, и гранит.
И в этом есть великое признанье,
Ничто не вечно, но ничто не зря горит.

И глядя ввысь, на окна, где мерцает
Привычный, тёплый и уютный свет.
Мой дух железный тихо отпускает,
Всю боль и память прожитых им лет.

Я был всего лишь лифтом. Просто клеткой.
Но в этой клетке бился целый мир.
И я теперь, как сорванная ветка,
Готов уйти в космический эфир.

Пусть стану я простой железной стружкой,
Или гвоздём в заборе у реки.
Или дешёвой оловянной кружкой,
Что обожжёт ладони у руки.

Неважно, чем. Важнее то, что в сплаве
Останется незримая искра.
Тот отпечаток сотен жизней, вплавленный,
В меня, как в книгу, чья пора стара.

Вот дворник машет грубою метлою,
Сметая листья с моего нутра.
Он говорит с какой-то бабкой злою,
О том, что молодёжь хитра.

И я лежу, внимая этим сплетням,
Последний раз вбирая голоса.
Я стал доступен сплетням малолетним,
И мне в глаза глядят небеса.

Они бездонны. В них ни этажности,
Ни шахты нет, ни троса, ни замка.
В них столько первозданной, чистой важности,
Что вся моя тоска  смешна, мелка.

Я, кто измерил жизнь шагами в клетке,
Кто видел мир лишь в щели этажей,
Вдруг понял суть последней виньетки,
Свобода в том, чтоб не иметь дверей.

И вот подъехал кран. Его дыханье,
Тяжёлый рокот, дизельная гарь.
Он мой Харон, моё предназначенье,
Мой пастырь, мой судья и мой главарь.

Цепями он меня обнимет властно,
Как обнимают то, что не вернуть.
И я пойму, что всё не напрасно,
И завершу свой вертикальный путь.

Он вскинет вверх меня, и я увижу,
В последний раз свой дом, своё окно.
И ту скамейку, что к подъезду ближе,
Где пили вечером дешёвое вино.

Я пролечу над крышей, над антенной,
Над голубятней, полной сизарей.
И вся моя подъездная вселенная,
Сожмётся в точку в памяти моей.

Прощай, мой дом. Прощайте, человеки.
Спасибо вам за тяжесть ваших тел,
За ваши слёзы, радости и смехи,
За тот удел, что я с вами терпел.

Я был рабом, но чувствовал себя мессией,
Спасая вас от лестничных трудов.
Я был железом, но с душой России,
Терпел, скрипел, но был на всё готов.

Теперь  на свалку. В общую могилу
Таких, как я, безмолвных работяг.
Где ржавый таз и кузов ЗИЛа,
Находят свой последний, вечный стяг.

И там, под звёздами, в горе металлолома,
Я расскажу ветрам свою печаль.
О том, как вёз я вас от входа и до дома.
И мне не жаль. Мне ничего не жаль.