Потерянное счастье. Ледок и Ромашка

Книга вторая. Ледок и Ромашка

Глава первая. Государственные экзамены

Лидочка заканчивала четвёртый ускоренный курс. Государственные экзамены стояли на пороге, и она чувствовала себя почти взрослой, хотя внутри всё ещё трепетала та девочка, которая когда-то бежала на первый звонок. Русскую литературу двадцатого века она знала отлично — каждое стихотворение, каждое произведение она пропускала через себя, словно авторы писали именно для неё. Ахматова, Цветаева, Пастернак — они стали её тайными собеседниками в бессонные ночи.
В читальном зале пахло старыми книгами и типографской краской. Лидочка любила этот запах. Любила шелест страниц, скрип стульев, приглушённый шёпот студентов. Здесь, среди стеллажей, она чувствовала себя дома. Она перелистывала подшивки журналов, делала выписки, и мысли её были чисты и ясны.
Но экзамены — это всегда испытание. Не только знаний, но и нервов.

Глава вторая. Анжела

Любимая подруга Анжела завалила экзамен. Не по своей вине. В её парте оказались чужие конспекты —  все догадывались, чьи, и потом уговаривали одногруппницу признаться, но та молчала, опуская глаза.
Лидочка ждала подругу у дверей аудитории. Когда Анжела вышла — бледная, с красными пятнами на щеках, — всё стало ясно без слов.
— Ну что ты, что ты, — Лидочка обняла её, прижимая к себе. — Пересдашь. Всё будет хорошо.
Анжела молчала, только плечи её вздрагивали.
А через месяц пришла страшная весть: мама Анжелы умерла от инсульта. В одно мгновение мир подруги перевернулся. Лидочка не отходила от неё ни на шаг, носила еду, сидела рядом, когда Анжела засыпала от изнеможения.
Рядом с Анжелой был Слава. Он служил срочную в их городе — спокойный, надёжный, с глазами, полными нежности. Смотрел на Анжелу так, будто она была самым хрупким сокровищем на земле. Они поженились после его демобилизации, тихо, без гостей, расписались в ЗАГСе и сразу уехали на вокзал. Он увозил её в далёкий Светлогорск, где их ждала новая жизнь.
Лидочка провожала их на перроне. Поезд стоял у платформы, пахло углём и дорогой. Анжела в окошке купе казалась маленькой и потерянной, но в глазах уже теплилась надежда. Лидочка махала рукой, пока поезд не скрылся, и думала о том, как хрупко счастье. Как быстро всё может измениться.

Глава третья. Распределение

Своё распределение Лидочка получила в Курганскую область. Бумага с гербовой печатью лежала на столе, и от одного взгляда на неё становилось тоскливо. Ехать туда было невозможно — она не могла покинуть маму, которую любила больше всего на свете.
Мама всегда была для неё самым родным человеком, её тихой гаванью, её совестью. Лидочка помнила, как в детстве мама сидела с ней над уроками, как гладила по голове перед сном, как пахли её руки — всегда немного мукой и ванилью. Оставить её? Нет. Ни за что.
Лидочка съездила в Курган — город показался ей красивым, светлым, но чужим. В областном отделе образования на неё посмотрели равнодушно: распределение есть распределение. Не отпустили.
Тогда она, собрав всю свою смелость, рванула в Москву. В Министерство просвещения. В приёмной на неё смотрели с удивлением: худенькая девушка с горящими глазами, которая добивается своего, не боясь ни приёмных, ни чиновников. Она сидела на стуле, сжимая в руках сумку, и ждала. Долго. Час, другой, третий.
Когда её наконец вызвали, она вошла в кабинет и выложила всё: про маму, про то, что не может её бросить, про то, что хочет работать в родной школе. Говорила сбивчиво, горячо, и, наверное, в её глазах было что-то такое, от чего чиновники смягчились.
Они подивились её упорству, переглянулись, позвонили в республику. А потом дали рекомендацию работать в родной школе.
Лидочка вышла на улицу, и осеннее солнце ударило в глаза — она была горда собой. Она справилась. Сама. Без чьей-либо помощи.

Глава четвёртая. Олег

В начале зимы восемьдесят девятого, на четвёртом курсе, Лидочка встретила Олега.
Это случилось в городском парке, на катке. Она пришла с одногруппницами, он — с друзьями из политехнического. Столкнулись случайно, когда Лидочка, потеряв равновесие, полетела прямо в него. Он поймал, не дал упасть, и в этом его движении было что-то надёжное, спокойное.
— Осторожнее, — улыбнулся он, и улыбка у него была хорошая — открытая, тёплая.
Познакомились. Олег учился на пятом курсе, был серьёзным, основательным, не то что некоторые. Лидочке показалось, что за ним можно быть как за каменной стеной. А ещё он умел слушать — смотрел внимательно, кивал, и от этого хотелось говорить ещё и ещё.
Они стали встречаться. Редко — учёба, экзамены, — но Лидочка всегда ждала этих встреч. Олег был старше, опытнее, и рядом с ним она чувствовала себя почти девочкой. Он ничего не обещал, но это и не требовалось. Всё шло своим чередом.
В июне она защитила диплом, получила распределение, съездила в Курган, рванула в Москву — и всё это время Олег был где-то рядом. Не мешал, не советовал, просто был. Звонил иногда, спрашивал, как дела. Лидочка рассказывала, и в трубке повисало молчание — он слушал.
В июле она уехала домой. С дипломом, с ощущением, что жизнь только начинается. Лето стояло жаркое, пахло травой и рекой, и Лидочка каждый день бегала на почтамт — звонить Олегу.
Переговорный пункт был в старом здании с высокими потолками. Там пахло сургучом и бумагой, и всегда была очередь. Лидочка заказывала три минуты, замирала у кабинки и ждала, когда соединят.
— Алло, — раздавалось в трубке, и сердце замирало.
— Это я, — говорила она и начинала рассказывать. Про погоду, про маму, про школу, в которую уже приняли. Олег молчал, изредка вставлял «угу», «понятно». Лидочка говорила, говорила, а когда время истекало, вешала трубку и выходила на улицу с странным чувством — будто и поговорили, и нет.
А в конце лета Олег приехал сам.
Лидочка встречала его на причале, волновалась, теребила рюши у платья. Он сошёл с теплохода — с чемоданом, с цветами, чуть растерянный в незнакомом городе. Обнял её, поцеловал в щёку и сказал:
— Показывай, где тут у вас что.
Он прожил три дня. Лидочка водила его по городу, показывала школу, где будет работать. Познакомила с родителями.
Отец, поначалу хмурый, после первого же ужина смягчился. Олег вёл себя правильно: помогал маме по дому, разговаривал с отцом о серьёзных вещах, не пил, не курил. Вечером они сидели на веранде, пили чай с вареньем, и Лидочка ловила на себе одобрительные взгляды матери.
— Хороший парень, — шепнула мама на кухне. — Надёжный.
Лидочка кивала. А в груди было пусто.
Она смотрела на Олега — красивого, правильного, надёжного. И понимала: не любит. Нет в сердце того огня, от которого кружится голова. Той дрожи, от которой немеют пальцы. Той тоски, когда его нет рядом.
Она пыталась себя уговорить. Говорила себе: это спокойная любовь, взрослая. Так даже лучше. Но сердце молчало.
Они ещё перезванивались какое-то время. А потом звонки стали реже, а потом и вовсе сошли на нет. Олег не напоминал о себе, Лидочка не искала встреч. Так и закончилось — без ссор, без объяснений, просто тихо угасло, как догорает свеча, когда уже нечего жечь.
Она часто думала потом: а была ли это любовь? Или просто попытка полюбить? Наверное, второе. Но этот опыт научил её одному: сердцу не прикажешь. Оно либо бьётся для кого-то, либо молчит. И никакими уговорами его не заставишь.

Глава пятая. Первое сентября

Лето пролетело незаметно — работа в школьном лагере, подготовка к новому учебному году. И вот сентябрь. Она — учительница, у неё пятый класс.
Лидочка стояла у доски, сжимая в руках мел, и смотрела на тридцать пар глаз, устремлённых на неё. Они были такие разные — любопытные, настороженные, озорные, — но во всех светилось что-то общее: ожидание. Они ждали от неё чуда. И она должна была это чудо подарить.
— Здравствуйте, меня зовут Лидия Петровна, — сказала она, и голос её чуть дрогнул. — Я буду учить вас русскому языку и литературе.
Дети обожали молодую учительницу. Она была звонкая, с лучистыми глазами, рассказывала о книгах так, будто сама была их героиней. На её уроках Пушкин становился живым, а Толстой — понятным и близким.
В школе появились ещё два молодых педагога — Лариса и Петя. Лариса — высокая, смешливая блондинка, учительница английского. Петя — застенчивый физик с вечно растрёпанными волосами. Они подружились втроём и все свободное время проводили вместе. Ходили в кафе, болтали о всякой всячине, строили планы.
Но Лидочка тосковала по прежней студенческой жизни. Там были подруги, там была замечательная студенческая жизнь, поездки на красивейшее озеро, где проходили пионерские сборы, первая педпрактика. Там были театры. Лидочка любила спектакли до дрожи. «Юнона и Авось» потрясла её так, что она не могла спать — музыка, голоса, любовь до безумия. А ещё бит-квартет «Секрет»,   Владимир Кузьмин — эти песни звучали в её душе, когда она оставалась одна.
Уроки не давали ей долго горевать. Она была в своей профессии, любила школу, любила этих сорванцов, которые смотрели на неё с обожанием. А вечерами, когда за окном темнело, она думала о том, что ей двадцать один, а настоящая любовь так и не случилась. Нурик был далеко, Олег оказался чужим. Неужели её удел — одиночество?

Глава шестая. Ромашка и Ледок

В сентябре дискотеки ещё проходили в парке, на танцплощадке под открытым небом. Играла музыка, крутились разноцветные огни, и воздух был напоён запахом уходящего лета. Туда они и отправились как-то вечером — Лидочка, Лариса и Петя.
Стояли в сторонке, смеялись, и вдруг к ним подошли два парня. Высокие, симпатичные, с открытыми улыбками. Одного звали Рома, другого Сергей. Сергей сразу уставился на Ларису, а Рома... Рома посмотрел на Лидочку, и у неё перехватило дыхание.
В его глазах было что-то такое, отчего внутри всё замерло, а потом пустилось в пляс. Как будто она ждала его всю жизнь и вот наконец дождалась.
— Потанцуем? — спросил он просто, и Лидочка, сама не своя, кивнула.
Он танцевал легко, свободно, и вскоре они уже не замечали никого вокруг. Музыка обволакивала, огни кружились, и Лидочка чувствовала его руки на своей талии — сильные, но нежные. А потом он взял её за руку и повёл к скамейке.
Свет фонаря падал на его лицо, и Лидочка разглядела: он молодой, совсем ещё мальчишка, но глаза — мудрые, тёплые, с хитринкой. Такие глаза не врут.
— Ты как льдинка, — сказал он вдруг, улыбаясь. — Холодная, а хочется согреть. Можно, я буду звать тебя Ледок?
Лидочка рассмеялась — такого прозвища у неё ещё не было. Оно было щекотным, как льдинка, которую шуткой запустили под рубашку.
— А ты кто?
— Я Ромашка. Для своих.
Так и повелось. Ромашка и Ледок.
Он оказался младше её на три года — ему только исполнилось восемнадцать. Но это не имело значения. Он был выше её на голову, широкоплечий, с сильными руками, и когда он обнимал, Лидочка чувствовала себя в крепости. Он любил накручивать её длинные густые волосы на палец и чуть потягивать, наблюдая, как она морщится. А потом целовал эту морщинку и шептал: «Моя».
Они ходили на последний сеанс кино. Фильмы их не интересовали — они прятались на последнем ряду, держались за руки, и это был их собственный мир. Он целовал её так, как не целовал никто — будто знал тайну поцелуя. Эту тайну Лидочка так и не разгадала, но каждый раз таяла в его руках. Словно он знал о ней что-то, чего не знала она сама, и открывал это в каждом прикосновении.
Домой приходила за полночь, садилась за тетрадки и до двух ночи проверяла ученические работы, а в голове кружилось только одно: он, он, он. Утром едва вставала, но стоило вспомнить его глаза — и сердце билось быстрее. И вся усталость уходила, смытая этим тёплым воспоминанием.
Им было вместе хорошо. Летом Лидочке исполнился двадцать один год, но эта разница в три года совсем не чувствовалась. Наоборот, рядом с ним она становилась девочкой — беззащитной и счастливой. Она хотела любить и быть любимой, хотела дарить свою нерастраченную нежность. И он принимал этот дар, как самое дорогое, что у него есть.

Глава седьмая. Зима

В конце декабря Рома уехал на сессию — он учился заочно в институте. Лидочка осталась одна.
Она много работала, задерживалась в школе до вечера, взяла театральный кружок. Делала с детьми декорации, придумывала костюмы, репетировала. Она любила драматургию. Любила создавать миры своими руками. Это помогало забыться и не плакать от одиночества.
Но стоило закрыть глаза — она видела его улыбку, слышала его голос. Особенно тяжело было по ночам. Она лежала в темноте, смотрела в потолок и вспоминала каждое его слово, каждое прикосновение. А потом заставляла себя встать, подойти к столу и снова склониться над тетрадями. Работа спасала.
А потом она поняла, что носит его ребенка. Не сразу. Откуда ей было знать про новые ощущения? Токсикоза не было — наоборот, она расцвела, похорошела, движения стали плавными, на щеках заиграл румянец. В зеркале она видела незнакомку — красивую, цветущую женщину с загадочным блеском в глазах.
Только одна мысль не давала покоя: как сказать? Что он ответит? Восемнадцать лет, учёба, вся жизнь впереди. Страх сковывал сердце.
В январе Рома приехал на несколько дней. Он мчался к ней, буквально задушил в объятиях. Лидочка оттаяла, прижалась к нему и забыла обо всём на свете. Он был таким родным, таким нужным. Но сказать так и не решилась. Язык не поворачивался. А он уехал снова, пообещав вернуться в феврале.
Время тянулось бесконечно. На приёме в женской консультации врач сказал: срок двенадцать недель. Что делать? Лидочка была в отчаянии.
Она поделилась с мамой. Они плакали вместе, обнявшись на кухне, пока отец был на работе. Мама гладила её по головке и шептала: «Всё образуется, доченька, всё будет хорошо». Но обе боялись отца — строгого, честного, который мог не понять.
Лидочка знала: отец любит её по-своему. Но он был из того поколения, где порядок превыше всего. Где сначала свадьба, потом дети. А у неё всё пошло не по порядку.

Глава восьмая. Самое главное

Рома приехал в начале февраля.
Дома, в её маленькой съёмной комнатке, он молчал, смотрел в окно. За окном падал снег — крупными хлопьями, медленно. Лидочка смотрела на его спину, на напряжённые плечи и чувствовала, как холодок пробегает по коже.
— Рома, — позвала она тихо.
Он обернулся. В глазах его было что-то странное — то ли страх, то ли вина.
— Мне нужно тебе сказать, — выдохнула Лидочка, понимая, что тянуть дальше нельзя. — Я... я беременна.
Он замер. Стоял неподвижно, и только глаза его расширились, вбирая в себя эту новость. Тишина в комнате стала такой густой, что можно было резать ножом.
Рома молчал долго. То ли не знал, что сказать, то ли дар речи потерял совсем. Лидочка слышала, как стучит её сердце — гулко, быстро, почти выскакивая из груди. Она видела, как на его лице сменяются чувства: удивление, страх, растерянность... и вдруг что-то ещё.
А потом он шагнул к ней. Подошёл вплотную, обхватил руками так сильно, что косточки хрустнули, и прижал к себе. Уткнулся лицом в её макушку, и она почувствовала, как он дышит — глубоко, прерывисто, будто только что вынырнул из воды.
Они стояли молча. Она слышала, как сердце его кулаками бьёт в грудную клетку — сильно, часто, в унисон с её собственным. И в этом стуке было всё: и страх, и надежда, и любовь.
— Ледок, — прошептал он наконец, и голос его дрогнул. — Ледок мой...
Он целовал её волосы, лоб, закрытые глаза, мокрые от слёз щёки. Целовал и шептал что-то несвязное, ласковое, такое родное. А она плакала и смеялась одновременно, потому что поняла: он не уйдёт. Он останется.
— Я люблю тебя, — сказал он вдруг отчётливо, глядя ей в глаза. — Слышишь? Люблю.
Он говорил это впервые. За все месяцы их встреч, поцелуев, ночных киносеансов и танцев в парке он ни разу не сказал этих слов. Лидочка думала, что они подразумеваются, что это и так ясно. Но слышать их оказалось так важно. Так нужно.
— И я тебя, — прошептала она. — Очень.
За окном падал снег. В комнате было тепло, и пахло его одеколоном, и её духами, и ещё чем-то неуловимым — счастьем, наверное. Рома гладил её по спине, баюкал в руках, и Лидочка чувствовала себя самой защищённой девушкой на свете.
— Мы справимся, — сказал он твёрдо. — Всё будет хорошо. Только не плачь. Моя девочка не должна плакать.
— Я от счастья, — улыбнулась она сквозь слёзы.
— От счастья можно, — разрешил он и поцеловал её в самый кончик носа.
Снег всё падал и падал за окном, укрывая город белым покрывалом. А в маленькой комнатке на окраине двое стояли, обнявшись, и верили, что у них всё получится. Потому что любовь — это самое главное. А остальное приложится.
Лидочка закрыла глаза и прижалась к нему крепче. Впереди был разговор с родителями, неизвестность, трудности. Но сейчас, в эту минуту, было только одно: его тепло, его руки, его сердце, бьющееся рядом.
И этого было достаточно.