Ты, или странная любовь. 2026. Глава 3

Внимание! Произведение содержит темы сложных взаимоотношений, психологического конфликта и эмоциональных переживаний. Рекомендуется для читателей старше 16 лет.



ЦИКЛ «СТРАННАЯ ЛЮБОВЬ»
ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ТАЙНЫЙ РОМАН


Можно полюбить душу, не зная тела, а потом сойти с ума, прикасаясь к телу любимой души… (Пауло Коэльо)



ЧАСТЬ 1
НОЧНОЙ ЭЛЬФ


Прошло два года с того момента, как она увидела Инкогнито в своём видении, сидя на скамье в осеннем парке.

Мир содрогался от войн и эпидемий, трещал по швам, становился чужим и громким. Но в их отношениях с «Ты» — в этой тихой, параллельной вселенной — царила странная, неизменная стабильность. Он не оставлял её надолго. Она постоянно чувствовала его рядом: не мыслью, а каждой клеточкой, кожей, затылком, внезапным теплом в груди, пробивающимся как луч сквозь облачный слой будней. Ощущала на себе его невесомые прикосновения, неотрывный взгляд в спину. Он окружал её вниманием и невидимой поддержкой, оставался её строгим, беспристрастным редактором.

Периодически она сходила от этого с ума. Затем снова смирялась. Параллельный мир не отпускал её. Он стал её климатом.

Стояла яркая осень. Бабье лето. Природа щедро дарила последние краски, праздник для души. Мартина, как всегда, радовалась шуршанию листвы, паутине, летящей в прозрачном воздухе, старалась много гулять. Возвращалась домой с хрустальным, чистым спокойствием. Природа дарила  отдохновение её душе и телу.

Золотая осень держалась до последнего, отчаянно сияя в погожие дни. Но с каждым утром солнце вставало всё позже, а роса на паутинах всё чаще серебрилась не теплом, а холодом. Исчезли багрянец и позолота, остался грязно-жёлтый, бурый цвет сырой бумаги. И ветер сменился: был ласковым, шуршащим — стал резким, порывистым, сдирающим последние листья. Начались затяжные дожди.

Праздник закончился, и пришло время расплаты: сырость подступала к сердцу, а присутствие Ты стало ноющим, как хроническая боль. И особенно невыносимо реальным  оно становилось в дождь по ночам. Это были ночи, полные виртуальной страстной любви. Она грезила им беспрерывно. Однажды она проснулась от собственного лихорадочного шёпота, вырывавшегося наружу сквозь сон:

— Люби меня! Не уходи! Я так скучаю!

Сознание ловило обрывки рифм:

Пусть дождь, что бьётся в окна о печали,
Мой крик к тебе в своём потоке прячет…
«Наивный, — прошелестела мысль уже наяву, — думает, со мною вместе плачет».

Меня ты обнимаешь нежно: ближе, ближе
И губ касания твои все ниже,..
От ласк, от страсти вмиг свечой сгораю.
— Целуй меня, целуй! Люблю и пропадаю!

Под этот мерный стук — шальной любви безумства,
Страсть жгучая двух тел — до безрассудства.
— Пусть ночь продлится, нежной буду, обещаю…
И всё союзнику — дождю — прощаю!

Спасло лишь то, что мужа не было дома. Что это было, если не сумасшествие? Но оно не прекращалось. Спросить было не у кого — она боялась насмешек.

Тем временем за проблемами в бытовых вопросах, служебными делами, встречами и маленькими семейными праздниками наступил ноябрь. Это был ноябрь разрушитель, ноябрь обнажитель:

— А что сегодня за окном?
— А за окном сегодня осень…
Ноябрь все листья ветром носит
Вдоль тротуаров и дорог.
Снег прорывается и тает,
Ненастьем всех ноябрь пугает:
Зима вот ступит на порог!

Мартина думала, что эта оголенность мира усмирит и ее внутренние бури, сделает их такими же чёткими и холодными. Но ошиблась. Тот ледяной покой, что приходил после прогулок, таял к ночи — пропадал.
В душе, как и в природе, появилось ожидание. Ожидание не дождя, а снега. Не сырого нытья, а сухой, безжалостной, замораживающей всё до дна тишины. И когда она пришла, Мартина вздохнула с облегчением: зима.

Зачем тревожишь по ночам
Своею призрачной любовью?
Как эльф воздушный, со свечой
Склонившись тихо к изголовью,
В глаза целуешь и к губам,
Касаясь щёк дыханьем легким,
Все ближе: словно к родникам,
Льнешь с поцелуем нежным, долгим.

Открыв глаза, я в ночь смотрю,
Ищу глаза твои напротив,
Рукою рядом провожу:
Лишь, зыбкий свет сквозь шторы — гроты.

Мартина проснулась от этих строк, которые журчанием звучали в её голове.  Лежала с широко раскрытыми глазами, вглядываясь в темноту окна…  Лунного света не было. Лишь зыбкий свет фонаря пробивался сквозь шторы, отбрасывая на стене причудливые тени-гроты. Она знала, что это стихотворение из ее памяти не выветрится, даже, если она вновь уснет. Но она не спала…  Сегодня ночью Инкогнито не приходил, не было его и вчера. Знакомое, едкое чувство подступило к горлу, сдавив его удавкой. Он жил без неё. Как? Где? С кем? Главное — с кем? Он знал о ней всё. Она не знала о нём ничего.

Ревность удавкой сдавила меня:
Я задыхаюсь и, молча, кричу.
Крик мой не слышен, увы, «палачу*»:
Он «истязает» и дальше, любя.
* - Любимый мужчина.

Быстро сказала себе: «Стоп!». Понимала, что не должна давать волю этому чувству. Оно её сгубит! Оно разъест  её изнутри. Она и так уже недостаточно сильна.

Ревность – болезнь, для души – на разрыв:
Чернью всё сердце мне съела, сожгла,
Хаос в уме, а под кожей – игла,
К ссорам толкает, но там лишь обрыв…

Да и было ли у неё право ревновать? Он ничего не обещал. Она была игрушкой, забавой, странным творческим проектом. «А вдруг он смеётся надо мной? — пронеслось в голове. — Забавляется моей доверчивостью?» От этой мысли стало плохо физически.  Сон пропал окончательно.

Как успокоиться, ревность забыть?
Нет, не раскрою я карту свою,
Что я ревную, безумно люблю…
Это болезнь. И мне лучше остыть.

С нею душа, как тот выжженный лист.
Славлю доверие! Вера за ним!
Жалок, кто ревностью слеп, одержим:
Губит, теряя любовь, свет —  в нём жизнь!

Нет, она не раскроет перед ним свою карту. Она и дальше станет скрывать, что привязалась к нему не только душой, но и телом, что каждый перерыв в их виртуальных встречах стал для неё пыткой. Понимание этого ужаснуло её. Всё становилось слишком серьезным для игры, для шутки.

Рядом потянулся муж. Зазвенел будильник. Началось утро —  начало обычного, правильного дня, в котором не было места призракам.

На работе Мартина отвлекалась, но настоящую передышку находила только в лесу.

Зимний лес не пугал. Он ворожил безупречной тишиной, похожей на музыку. Она углублялась без лыжни в чащу заснеженных елей, где каждое деревце под белым покровом казалось убежищем для невидимых существ. Следов не было. Лишь изредка скорлупки подсказывали о присутствии белок. Здесь, среди первозданной тишины, она чувствовала единение с природой и с Ты. Стоило достать телефон — и там, в новостной ленте или случайном сообщении, возникал едва заметный след его присутствия. Он продолжал жить её жизнью виртуально, оставаясь строгим редактором её мыслей.

Но возвращаться из леса в мир людей было всё больнее. Мир содрогался. Тревога поселилась не только в умах людей — она стала физическим воздухом эпохи. Мартина не была исключением. События на планете и присутствие «Ты» в её жизни сплелись в один тугой узел, окутав душу тяжёлой, неимоверной печалью. Ей казалось, что снег, заметающий землю, пытается скрыть не просто беды, а саму бездну, что зияет в сердце мира. Она писала об этом, как молитву:

Заметает. Как же только заметает
Все пределы, все укромные углы.
Там, где мегаполисы сверкают,
В деревнях — светло от снежной мглы.

Снег скрывает от нас горе, мира бездну —
Всё старательно метёт, метёт, метёт.
Заметает землю, с нею наши беды…
Только память, вопреки всему, живёт!

Как светло, бело кругом от снега!
С ветром в унисон поёт метель.
И надежда, как весной росток побега,
В круговерти снега приоткрыла дверь!

Эти стихи были не только о мире. Они были о ней. О её попытке замести, скрыть, присыпать снегом собственную бездну, в которой жил Ты. Но память — не позволяла забыть.  И она оставалась жить в мире — параллельном её, реальному миру.

Мартина пыталась найти ответ на вопрос, важный для неё, как сама жизнь: «А можно ли это назвать любовью?» —  Она не знала!
Пытаясь урезонить мятущуюся душу, она уговаривала и её, и себя: раз он не объявляется в реальности — значит, она ему не нужна. Что это: изощрённая игра? Или вправду иные миры, где правят другие законы?

Не любишь больше — приговор
Зимы — посредницы суровой.
Свела нас вместе: я с тех пор
Жила надеждой встречи скорой.
Увы, обманщица  — зима.
Одна прошла, идёт другая,..
А счастья мне не принесла,
Лишь жизнь мою всю расшатала.

Строки рождались в голове и глубоким разочарованием оседали в душе:

Мети, бездушная метель,
Ко мне все занеси дороги.
Не любит. Выветрился хмель
Любви. Всё кончено. Те крохи,
Всё, что осталось от неё,
Собрав в ладонь, я ветру сброшу,
Чтоб не хранить, как то старьё.
Тебя забуду! Я не струшу!

За окном разыгралась метель, как в унисон её безысходной печали:

Мети, бездушная метель,
Чтоб он не видел мои слёзы,
Души метаний канитель.
Всё это жизнь. А в ней — всё проза.

Вопросы повисали в зимней темноте, не находя ответа. Только снег за окном без устали заметал всё — дороги, следы, надежды.

Зима была снежная. Мела и мела без устали.

В одну из таких ночей, когда физически чувствовала его тепло рядом в постели, она взмолилась шёпотом, глядя на насмешницу-луну в окне:

Утоли, разбей печали
На хрустальные осколки.
Ты молчишь. Не отвечаешь.
Моему так сердцу колко…
Разведи мои печали,
Ты руками, обнимая,
И, целуя, прошепчи:
«Я скучал… Моя родная!»

А кругом метель сметает
Всё в единый ком печали.
Страшно мне. Ты не оставь…
Утоли, развей печали!

Слёзы текли по щекам, но она верила — он слышит. Он был рядом. Он только что целовал её глаза, губы, шептал что-то нежное.  И она знала точно, что их души сплелись и не расставались. Она тосковала, когда связь ослабевала.

И Ты услышал.




ЧАСТЬ 2
ЗИМНИЙ ВЫЗОВ


Вызов пришёл не на телефон. Телефон молчал, как и всегда. Он пришёл туда, где жили они вдвоём — в их общий файл «Странная любовь».

Мартина, вернувшись с работы, села за компьютер, чтобы дописать сцену в лесу. Открыла документ. Курсор мигал на привычном месте. Она напечатала: «Снег скрипел под ногами, будто сотни крошечных хрусталиков…»

И вдруг текст  пополз с места. Словно невидимая рука нажала клавишу «Enter» несколько раз, отодвинув её фразу вниз. На чистом пространстве экрана, ровно по центру, возникла новая строка. Чужим, безличным шрифтом:

30.12. 19:00. Отель «Гранд-Эльбрус», лобби-бар. Столик у зимнего сада.

Мартина замерла. В ушах застучало. Это не было похоже на его обычные правки — намёки, метафоры, строки стихов. Это был приказ. Или приглашение. Или ловушка. Ей стало страшно!

Она потянулась к мышке, чтобы удалить. Рука дрожала. Нельзя удалить. Это было бы предательством — перед ним, перед двухлетней историей своих мучений, перед той частью себя, которая уже давно, тайно, ждала именно этого.
 И дата…  30 декабря — первая их интимная связь, как мираж, как иллюзия, как грозовое облако, растаявшее так же внезапно, как и возникло. Как давно это случилось. И вот эта дата! Зачем ему такая изощрённая ловушка?

Вспомнился их старый диалог-заклинание, который теперь звучал как пророчество:

— Вернусь я снегом и дождём.
Я белой розой обернусь.
Нам быть не суждено вдвоём —
Давай, отпустим свою грусть.
— Любовь без грусти не бывает…

«Нам быть не суждено вдвоём». Но на одну встречу — суждено, — пронзила её догадка. Он давал ей шанс перевести их дуэт из параллельного мира в реальный, хотя бы на один вечер. Одно тайное свидание! Большего она и сама боялась, отвергала категорически.
Она не ответила. Не написала «да» или «нет». Она просто сохранила файл. Это и был ответ. Сохранение — как согласие. Как подпись под договором.

За окном начало смеркаться. Фонари зажглись, окрасив снег в жёлтый.  У неё на принятие решения оставалось три дня! «Три счастливых дня!»  Что будет потом, она не знала!


Эти три дня стали отдельной жизнью. Муж, к счастью, под Новый год улетел в командировку.  Дома царила тишина, которую она заполняла метанием от шкафа к зеркалу и обратно. Что надеть? Кем быть? Женщиной своего возраста или той, кем она чувствовала себя с ним — вневременной, желанной, поэтичной?

Она продолжала ходить на работу, улыбаться коллегам, покупать продукты. Но внутри всё перевернулось. Каждое утро она просыпалась с одним вопросом: «Сегодня?» И каждый вечер ложилась с тем же вопросом: «Завтра?»
 
И главное — как жить после.

Но мысль об «после» тут же отступила, смытая приливом другого, давно забытого чувства — азарта. Страх был, да. Но сквозь него пробивалось щемящее, невероятное предвкушение. Она увидит его глаза. Наяву. Она прикоснется к нему!


Настало утро 30 декабря. Мартина открыла глаза и поняла: сегодня. Страх ушёл. Осталась лишь лёгкая, почти праздничная дрожь в коленях и та самая, забытая годами, уверенность. Она знала, что пойдёт, пойдёт, потому что ждал он. Пойдёт, чтобы, наконец, прикоснуться к нему и, заглянув в глаза, спросить без слов: «Любит?». Потому что иначе вся их двухлетняя история теряла смысл.

Мартина встала и медленно пошла в спальню, к шкафу. Выбор был, несмотря на то, что она давно предпочитала практичную и удобную одежду. Теперь же требовалось что-то иное — хотя вечерние платья она исключила сразу.
Она провела рукой по вещам и остановилась на тёмно-синем платье — простом, но с единственной брошью в виде зимней ветки с искрящимся инеем. Той самой брошью, что была куплена год назад, в порыве непонятной тоски по её Инкогнито. Решение было принято.  Не разумом.  Телом.  Дрожью в пальцах и внезапной лёгкостью в груди.

 
Пока она собиралась, в голове, ясно и чётко, звучала последняя строка их диалога — уже не как предсказание, а как закон, который они вдвоём были готовы нарушить:

— Любовь сравнима с ураганом,
Подвластна лишь богам!


Стоя перед зеркалом в тёмно-синем платье с брошью-веткой, она замерла, увидев себя. Пепельно-русые волосы мягко обрамляли лицо, а васильковые глаза светились нетерпеливым огнём.
«Наконец-то», — прошептала она, глядя на отражение прелестной женщины невысокого роста.
Мартина взяла сумочку и вышла, не оглядываясь. Ей не нужно было брать с собой ничего, кроме этой дрожи и стиха, который вертелся в голове, как мантра:
— Вернусь я солнечным лучом.
Я красной розой обернусь.
Нам быть не суждено вдвоём:
Души и губ твоих коснусь!

Он обещал. И она шла взять это, обещанное ей. Что "это" она до конца не понимала.

 Такси ждало у подъезда.
За окном снова заметало. Мартина подумала, что метель, как и обещала, замела все дороги. Все, кроме одной...
Снег хрустел под ногами с таким звуком, будто ломалась хрупкая реальность.




ЧАСТЬ 3
ТАНГО В ВЫШИНЕ


Она вышла из такси у подъезда отеля «Гранд-Эльбрус». Снег падал крупными, неторопливыми хлопьями. В груди билось не сердце, а отдельное, трепещущее существо — надежда и страх в одном флаконе.

Лобби-бар тонул в полумраке. Искусственные свечи мерцали в хрустальных подсвечниках. И он сидел за столиком у зимнего сада — островок спокойствия в бурлящем предновогоднем потоке гостей.

Увидев её, он поднялся. Тёмный пиджак наброшен на свитер. Он был невысокий, плотный — в нём угадывалась молодая, почти юношеская энергия, заключённая в форму зрелого, отточенного тела.   Волосы — тёмные, без единого седого волоса, но в них был странный, матовый отлив. Глаза — серые, но не дымчатые, а как полированная сталь. Всё в нём было слишком правильно, слишком отточено для простого мужчины.  Не бог. Не призрак. Мужчина.  Красив, немного замкнут,  с гипнотическим взглядом, — отметила она про себя. Всё это мигом пронеслось в голове Мартины, готовой бежать назад к выходу.
 
Но их взгляды уже тонули друг в друге, как два омута, и её пронзило: это ОН. Тот самый из видений, из стихов, из двух лет ночных разговоров. В его глазах была та же глубина, та же знакомая незнакомость, что мерещилась ей ночами. Её накрывает физическая волна притяжения, сильнее любого видения. Молчат. И этого молчания достаточно.

— Мартина, — сказал, наконец, он и её имя в его устах прозвучало как пароль.
Он помог ей снять пальто. От него пахнуло холодной мятой, сладковатым маком и чем-то далёким — дымом костра за горами. «Дорогой одеколон», — мелькнуло у неё. Очень необычный. И до боли знакомый. Она помнила этот аромат по своим виртуальным встречам с ним. Этот запах всегда им сопутствовал.
Он предложил поужинать. Не торопил. Будто давая ей время привыкнуть к тому, что он — плоть, а не видение.

За столиком у витражного окна он был чрезвычайно внимателен. Его взгляд… Он  не просто слушал — он впитывал каждое её слово, каждый жест. Когда она говорила, он слегка наклонял голову, будто ловя не только смысл, но и отзвук её мысли в воздухе. От этого становилось и легко, и невыносимо тесно.

Говорили о пустом. О снеге, о предпраздничной суете. Его ответы были точными, но без лишнего. Он не расспрашивал — будто и так всё знал. Она ловила себя на том, что физически чувствует тишину, которая висела между ними не пустотой, а насыщенным, густым молчанием понимания.

Выбрал вино, которое ей нравилось, хотя она не говорила о вкусах. Слушал, кивая, и его взгляд не отпускал. Он не сверлил, а обволакивал. Она ловила себя на том, что говорит слишком много, смеётся слишком громко — стараясь заполнить ту зыбкую пропасть, которая отделяла обычный ужин от неминуемого чуда. Они почти ничего не съели. Он так точно. Но внимательно угощал её, приглашая отведать разнообразных блюд. Она настолько смущалась, что почти не замечала происходящего. Воспоминания четкие и многозначительные придут к ней потом, позже, когда останется одна.

И тяга росла. Физическая, необъяснимая. Каждый его жест — поворот бокала, наклон головы — отзывался в ней тихим током. Она чувствовала беспокойную странность в самой сердцевине этого притяжения, будто её влечёт не просто к мужчине, а к закону природы, воплощённому в плоти. Но гнала сомнения прочь. Слишком долго ждала.

Когда он, поправив салфетку, коснулся её руки, мир сузился до точки касания. «Пойдём?» — спросил он тихо. Вопрос был формальностью. Ответ был предрешён с момента, как она получила его послание.

В номере с широкой кроватью и панорамным окном на заснеженный город он не бросился к ней. Дав пространство и время, он сам подошёл к окну и замер, глядя на огни. Мартина, по непонятной ей причине, настороженно наблюдала за ним и за происходящим, затаив дыхание.

Но вот он повернулся — и всё земное исчезло: бар, свет, отзвуки музыки. Осталось только магнитное поле между ними, готовое вот-вот замкнуться. В его взгляде было всё сразу: и признание, и обещание, и та самая нечеловеческая глубина, которая пугала и манила одновременно.

Он не спешил. Снял пиджак, повесил на спинку стула с неестественно плавным, без единого лишнего движения, жестом. Потом подошёл к ней. Не обнял сразу. Закрыл глаза. Будто настраивался на частоту её ауры. И только тогда прикоснулся к её виску, провёл пальцем по линии лица к подбородку. Знал, точно знал, где её кожа особенно чувствительна.
 Его ладонь скользнула по шее, к ключице — пальцы нашли впадинку — место, где пульсировала тревога, — и замерли, снимая напряжение, как ключ отмыкает замок. Он прижался губами к её шее, и снова нахлынул тот сложный, слоистый запах — мята, мак, дым. Он пах не обычным человеком. Он пах заклинанием. Но её тело уже не слушало разум, отвечая на прикосновения всем своим существом.
Ладонь опустилась плавным движением к изгибу талии — и она ахнула, потому что это было то самое место, где она хранила всю невысказанную нежность мира, и он нашёл его безошибочно.

Он нашёл его без поиска, будто читал карту, начертанную на её душе.
Он целовал её не жадно, а изучающе, как будто заново узнавая на вкус то, что знал до этого лишь в теории снов. Он вёл её к краю не через грубую силу, а через абсолютную, почти мистическую осведомлённость. Это было не просто единение тел. Это было  возвращение души в предначертанное ей вместилище.

Никогда ранее никому не удавалось пробудить в ней такую страсть. С ним — с этим близким, своим, единым — она не думала ни о чём. Не контролировала ни рук, ни губ, ни мыслей. Сама ласкала его в ответ, полностью отдаваясь его воле. Это был шквал чувств, страсть неимоверной силы. Словно в беспамятстве, она говорила и говорила тихо, невнятно о своей любви, всё чаще — стихами. Её собственные строки сплетались из рифм, лившихся горным ручьём, водопадом. Они брались ниоткуда и в её страстном, лихорадочном шёпоте обретали жизнь, как ранее во снах.

Он, не прерывая поцелуев и ласк, твердил: «Люблю» и её имя. Она, захлёбываясь дыханием, собралась спросить: «А как твоё…» — но он снова покрыл её губы поцелуем, и в этом поцелуе было столько запрета и мольбы, что вопрос растворился, не родившись.  Он целовал её не как любовник, а как археолог, откапывающий священный артефакт. Касался губами век, где прятались слёзы от его долгого отсутствия. Внутренней стороны запястья, где стучала кровь в такт его имени «Ты». Изгиба под коленом — точки такой дикой, интимной чувствительности, что она вздрогнула всем телом, а он лишь глубже вдохнул её запах, будто запоминая отклик.

Он знал её тело лучше, чем она сама. Знал, где прикосновение должно быть твёрдым, а где — едва ощутимым, как дуновение. Знал, когда замедлить ритм, чтобы продлить муку-наслаждение. Это было соавторство на уровне нервных окончаний. Он читал её, как ноты, и играл её же мелодию, делая её громче, чище, ослепительней.
Но это был момент его бесспорного торжества над её телом, над её духом, над самой её сутью. Он сотворил с ней то, что подвластно было только ему. Сдерживая,  изо всех сил готовый вырваться крик, Мартина прикрыла рот тыльной стороной ладони, и лишь всхлип, а затем тихий, протяжный стон нарушили тишину ночи.

В кульминации он не закричал. Он произнёс её имя — и звук был таким же знакомым, как в её снах, но в тысячу раз реальнее. В нём слышался не триумф, а глубокое, почти скорбное признание: вот он, момент, ради которого они оба шли два года.

Это не был сон. Это было торжество шальной любви и страсти наяву.  Это была — земная любовь.

Между нами нет просвета.
Мы вплотную: ты и я!
Кромка серого рассвета,
Как свидетель иль судья?!

Мы – единое, нагие,
Пальцы – в волосы тебе.
Мы – в безумии, слепые:
В жернов страсти – по судьбе!

Только шёпот, всхлип и стон
Слышны слабо в тишине;
Танец тел – не вальс Бостон,
Космос: танго в вышине!

В страсти – скользкие тела,
Бездна, ненасытность губ:
Сутью овладеть до дна,
И друг в друге утонуть!

В страсти он был и человеком, и больше чем человеком. Он был невероятно, до дрожи точен. Его ласки попадали прямо в нерв, его поцелуи выжигали память о всех других. Он шептал слова её же стихов на ухо. Это было слишком, чтобы быть полностью человеческим. Но в вихре чувств ей было не до анализа. Она отдалась потоку, как два года отдавалась его правкам в тексте и ночным визитам в своих снах.

Он не ошибся ни в одном движении, ни в одном вздохе. Словно отрабатывал давно отрепетированную, идеальную партию. И в этом была своя жутковатая, божественная красота.



Часть 4
РАССВЕТ БЕЗ ТЕБЯ


Утро. Она проснулась от пустоты рядом. Сердце ёкнуло. Но потом увидела его силуэт у окна. Он стоял, заложив руки за спину, глядя на просыпающийся город, и его профиль казался вырезанным из тёмного янтаря. Был уже одет, с безупречной, почти военной точностью. Ни морщинки, ни пылинки.

— Ты… уже готов, — выдавила она.
Он обернулся. Лицо было спокойным, но в глазах плескалось что-то сложное: благодарность, тоска, решимость.
— Мне надо уезжать. Самолёт не ждёт.

Он подошёл, сел на край кровати. Провёл пальцем по её щеке. Его рука оказалась на уровне её глаз, и она невольно взглянула на часы. Цифр на циферблате не было — вместо них мерцали крошечные, как булавочные головки, планеты. Стрелки показывали не время, а фазы луны. От него снова повеяло мятой, маком, далёким дымом...
Прикосновение его ладони к её щеке было тёплым, но с лёгким, едва уловимым оттенком иной температуры, как от нагретого камня.
— Ты будешь писать? — повторил её вчерашний, невысказанный вслух вопрос.
Она могла только кивнуть, горло сжалось…

Мартина воспринимала всё словно сквозь толщу воды — звуки, образы, детали доходили до неё приглушёнными, искажёнными нестерпимой болью от одной-единственной мысли: сейчас он уйдёт навсегда.
Он нежно коснулся её губ своими... затем засыпал поцелуями всё лицо и снова приник к губам, словно к роднику живой воды (как в её стихотворении). Она тут же отозвалась, но он, будто испугавшись собственной жажды, резко отшатнулся и поднялся.
У двери остановился. Оглянулся, — Я всегда буду читать, — сказал. И это прозвучало не как обещание, а как констатация закона: гравитация, инерция, его чтение. Его тень, падающая от утреннего солнца, на миг осталась неподвижной на стене, тогда как он уже повернул голову. Или ей показалось?
— Спасибо за эту ночь, Мартина. До... следующих строк.
Никаких обещаний, объяснений...
Дверь закрылась беззвучно.

Она осталась одна, завернувшись в простыню, всё ещё хранившую следы их тепла и тот странный, ни на что не похожий аромат — мята, мак, дальний дым. Она поднесла ладонь к лицу — там, где он целовал запястье. Кожа пахла им. Она закрыла глаза. И в темноте век снова увидела его взгляд — человеческий и в то же время измеряющий её душу, как бездонное небо меряет глубину падающей звезды.
И в этой тишине на неё обрушилось осознание двойного предательства — перед мужем и перед самой собой.
Как жить дальше? Лучше бы реальностью оказались параллельные миры, — пронеслось в голове, и она ужаснулась ещё сильнее. Ведь ночью он придёт снова. Войдёт в её сны, будет ласкать её в виртуальном мире. И она, познавшая тепло его кожи и вес его тела, будет желать этого с удесятерённой, почти патологической силой. Как вынести это? Как совместить две правды — ту, что здесь, с запахом отеля и стыдом, и ту, что ждёт за порогом сна, обещая забытье и новый виток страсти?
Она была в ловушке собственного выбора. И единственным выходом из неё виделся... его следующий приход.

В звенящей тишине дорогого номера медленно рассеивался запах мяты, мака и дыма.  На тумбочке лежала её же брошь-ветка, которую она, казалось, не снимала. Или снимала? Память была размыта, как акварель.

Она собралась, вышла. Утро было ясным и морозным. Всю ночную метель словно вымело из мира. Осталась только лёгкая, колючая пустота.

Возвращалась домой в такси, глядя на мелькающие огни города. Рассвет только пробивался сквозь толщу ночи, сливаясь с сумрачной белизной снега.
Что это было? Величайшая ночь в её жизни? Или самый изощрённый обман? Он не оставил ни номера, ни обещаний. Только запах и ощущение, что мир теперь имеет трещину, сквозь которую видно что-то иное.

Дома было пусто. Муж вернется из командировки вечером. Как и что она ему скажет потом, она об этом сейчас не думала. Она приняла душ, пытаясь смыть призрачные следы. Не получилось. Они были под кожей.
Она  машинально искала себе занятие, чтобы отвлечься от воспоминаний и их логического анализа. Готовила новогодний стол, хлопотала у плиты. И вдруг, уже среди бела дня, её осенило: она так и не спросила его имени. А он — не назвался. Будто между их мирами нет имён, есть только безошибочное узнавание. И этого — этой немой связи без слов — оказалось больше, чем любого земного имени. Он навсегда остался её «Ты». И теперь она понимала — так и должно было быть.

Новый год они встретили дома, вдвоём с Георгием, при свечах. Это должна была быть ночь праздника, интима и страстной, почти забытой любви. Но Мартина чувствовала себя на краю разверзшейся пропасти. Каждое прикосновение мужа обжигало памятью о другом. Она отчаянно пыталась вернуться в момент, в этот дом, в эту жизнь — и не могла.  Накрыло отчаянье!

Вечером первого января, ложась в постель, она поймала себя на мысли: а ждёт ли она сегодня Инкогнито в своих видениях? И поняла — да, ждёт! Ведь та ночь тайного свидания не заменила параллельный мир — она укрепила его намертво. И теперь внутри всё зашлось единым криком:

«Любовь моя, услышь мой крик, мой зов любви.
Пусть наш циничный век — шальной и дик по нраву.
Сломай преграды, дай смотреть в глаза твои.
Я быть с тобою жажду — не по призрачному праву!»

Поймала себя на мысли, что наблюдает за собой со стороны — как за героиней чужого романа. Героиня получила всё, о чём мечтала: неземную страсть, верность,  любовь, получила чудо! И сама теперь разваливается на части, потому что мечта оказалась сильнее реальности.  «Прекрасный сюжет», — сухо отметил внутренний голос. — Жаль, что это моя жизнь».

Мартина констатировала, что её состояние — не просто растерянность, а глубокий экзистенциальный и моральный кризис женщины, попавшей в зависимость от чуда. Вот теперь это болезнь!
 
Выключила свет. В темноте, под привычный шум города, она прошептала в пустоту строку, которая теперь звучала как ключ и как приговор:
— Любовь сравнима с ураганом,
Подвластна лишь богам!

И где-то за гранью реальности, в пространстве между строк, он улыбнулся:
«Твоё тепло — моя метель.
Твой смех — моя капель».

2026