Девочка из клана дождевых кузнечиков

На закатном берегу Атрапейской лагуны, где глинистая вода всегда кажется немного молочной, а стаи красных жуков каждый вечер открывают свои хитиновые лотки, сидела девочка в наряде из плетёных крыл и ела кивани, сладкое, острое, как разговор с забытой матерью. Её звали, по общепринятой транскрипции, Эме — что означало "корень с дождём внутри", но никто никогда не звал её так. Для всех в посёлке она оставалась просто Малой.
Её отправили учиться в город, потому что в клане она всегда задавала вопросы, которые нельзя задавать, и смеялась над историями, которых нельзя касаться. В городе она выучилась на культуранта нового сословия — изучала традиции исчезающих этносов и должна была составить исследование, которое, по словам её научного наставника, должно было стать "прорывом в концептуализации ритуальных практик утраченных культур". Но он говорил это с такой механической важностью, что было ясно — ему попросту нечего сказать.
Когда она вернулась на каникулы в родную Атрапейю, было лето. Гекконы залазили по зубчатым фасадам древнего зернохранилища, старики сидели у воды, вылупляя рыбу глазами. Люди изменились: стали говорить меньше, но глядеть сильней.
Старуха Уле, жрица клана дождевых кузнечиков, встретила Эме у причала. Поглядев на её высокие уши и бросив взгляд на длинные городские ступни, она промолвила:
— Смотри теперь, Малая, как уходит вместе с языком тот, кто не слушал. Мы ждём тебя.
И повела девочку.
Всё это можно было бы описать как дневник наблюдателя: ритуалы, песни, перекошенные диаграммы на глиняных табличках; описать строение хижин по принципу вращения левого ветра и смещённого угла входов; даже составить глоссарий специфических терминов. И всё это Эме действительно делала — записи, чертежи, фотографии, транскрипции… Сотни страниц пошли в архив. Но был один вечер, после которого она перестала писать.
Это случилось после инициации, на которую, как говорилось в легенде, допускается только чистый голос. Ни печень, ни имя, ни знания, ни знает ли она отца своего — не имеют значения.
Говорят, в те вечера кузнечики, приносимые женщинами на голове, теряют способность петь, но обретают способность шептать. Их собирают по болотам, держат в темноте, кормят не листьями, а собственной плотью — жрицы режут подушечки пальцев, оставляя каплю для каждого. Они молчат.
А потом — сгусток ночи, такая тишина, что можно услышать, как шипит соль на скалах — Эме привели в шатёр. Там был круг. Там был жук. Там был вопрос.
Она сидела в этом круге три дня.
Что происходило внутри, никто не рассказывает, даже если пытать. Даже если предложить карманный фотореактор или убежище с фильтрами.
Когда она вышла, лицо её было развёрнуто внутрь. Она смеялась, но глаза были без смеха.
Потом исчезла.
Все смотрели, но никто не заметил, как именно она ушла.

Десять лет спустя, в Свободном Университете Мезурии, один профессор — угрюмый теоретик ритуального повторения — получил по внутренней почте из Вневременного фонда странную упаковку. Внутри была банка с засохшим кузнечиком (в кляксе крови и цветочной пыльцы), три верёвочки (переплетение шерсти, волос и чего-то совсем непонятного), и рукопись. Отпечатана на пишущей машинке с накладной лентой.
В письме не было имени автора. Только гриф: "Материал не подлежит научной публикации — до Изменения Переноса".
Там говорилось следующее (он зачитал позже вслух, на семинаре, но до сих пор не ясно, реально ли это случилось).
Я узнала… не то, что они передали мне тайну. Не то даже, что я нашла её. Они меня нашли.
Тайна не в том, что делают с кузнечиками. И не в том, что жрицы держат их в изоляции, чтобы они запомнили все недосказанные сны.
Всё проще. И ужасней.
В один момент ты понимаешь, что весь язык, которым ты думаешь — не твой. Что даже вопрос “что есть подлинное знание?” уже поставлен не тобой. Ты вживаешься в шкуру исследователя, думая, что ты субъект. Но нет. Ты — материал. Ты — поле.
В тот круг в шатре я вошла, как записывающее устройство. А вышла — как услышанное.
Они не передали мне информацию. Они перенастроили способность воспринимать. Теперь то, что я знала, расплылось, как мягкая глина под дождём. А то, что я не знала, стало твёрдым, схожим с костью.
Семинар замер.
Только аспирант по мифографии, мальчишка в телефонных очках, пробормотал:
— Это как у монахов Турашидо: их не обучают молитве. Им вырезают из сердца два слова, вместо них вживляется Пение. Они не помнят, как его выучили, но знают, когда молчат.
Ни один слушатель больше не заговорил.

Через несколько месяцев один чиновник из документационного отдела правительства Пятипалубной Зоны отбыл в командировку: нужно было проверить слух о неразрешённой этнической автономии за пределами законной резервации.
Он прибыл в Атрапейю.
Там был один рынок. Одна лагуна. И один человек в серых одеждах, игравший мелодию на свирели из птичьей кости. У него не было языка — в прямом анатомическом смысле. Только улыбка и имя.
Эме.
На все вопросы он отвечал по-другому.
Чиновник показывал ему древние чертежи, карты времён первой сингулярности, говорил: “Вы — реликт. Покажите мне ваш обряд”. Эме качал головой и продолжал играть. Ноты, кажется, повторяли последовательность золотого сечения. Или же были просто случайными.
На третий день чиновник исчез.
Остались только его часы. Кварцевые. Без стрелок.

Потом рассказывали про странное племя, где люди не дают имён своим детям. Где вместо кровных связей — общие сны. Где не существует лжи. Где знание не передают, а вдыхают в один духовой инструмент. А кто не готов — его дыхание замолкает навсегда.
Один певец в Каменной гавани утверждал, что слышал голос Эме сквозь листья бамбука, где она пела не песни, а предощущения.

**
Эме не вернулась ни в Атрапейю, ни в город. Её видели в забытых краях Дальних Демов, где люди разговаривают на языке, который не слышен человеческому уху, но действует на память прямей химии.
Её пение — это поросль дождей, это кузнечик без тела, взявший под крылья слово, ставшее голосом тех, кто, казалось бы, исчез навсегда.