СВОи

Здесь не до громких слов и позолоты,
Здесь тишина тяжелее, чем обстрел.
Мы хороним своих не у заставы,
А в сердце, где каждый — уже предел.

У каждого рана — свой шрам на совести,
И кровь от чужой не отличить.
Мы пьём свою боль, как воду из фляги,
И учимся с этим жить.

Их лица стираются, как камушки в море.
Их голоса тают в гуле ветров.
Мы носим их память, как тяжкое горе,
Как выжженный след от отцовских слов.

Здесь счёт не на сотни, а на тысячи.
На тех, кто прикрыл в темноте.
Чьи души, как порох, сухие частицы,
Остались в сырой пустоте.

А дома нас ждут, не смыкая ресницы,
В окно смотрят жёны и матери.
Мы учимся жить меж двух граней:
Любить и не забывать.

И пули, что свищут, как осы в июле,
Уже не страшны, как вначале.
Страшнее бывает в минуту затишья
Осознать, что не сможешь кричать.

Мы не выбирали себе эту долю.
Не просили ни славы и орденов.
Просто знали, что нету иного глагола,
Кроме этого: «Быть!» и «Вернуться!»

Не ждём пополнений из тыла,
А ветра с полей тишины.
Чтобы сердце хоть раз не ныло
По той, по единственной родине.

И снег, и дождь, и пыль дорог,
И чад костра, и вкус махорки —
Всё это — наш нелёгкий срок,
Наши простые отговорки.

И если спросят: «Зачем?» — не ответим.
И если спросят: «Кто виноват?» — промолчим.
Мы просто крепче сожмём автоматы
И в небо пустое посмотрим сквозь дым.

Потому что своя — она не по чину.
Она — как родинка на теле земли.
И от неё никуда, никуда,
Покуда мы живы, покуда целы.

И будут сниться нам эти рассветы,
И этот запах — пороха.
И тихий шёпот: «Прикрой, брат…»
И больше ничего… до конца, до седин.

А после — опять та же самая тишь,
Что громче любого раската.
И снова в глазах пустота,
И снова душа не богата.

Мы выходим живыми, но нецелыми.
Мы входим в дома, как в чужие миры.
И носим в себе, как занозы, как семя,
Те короткие, страшные сны.

И ночью, когда за стеной тишина,
Мы снова на том рубеже.
И снова за спиной — страна.
И снова в руках — уже не оружие,
а тяжкая, горькая  мудрость:
Никто не уйдёт от себя.
Не залатать нам те дыры,
Что оставила в сердце СВОи.

Она не в учебниках, и не в газетах.
Она не в парадах, не в торжественных днях.
Она — в молчаливом прищуре солдата,
В его коротком: «Нормально» — сквозь дым и страх.

Она — в том, что слышишь во сне канонады,
Когда за окном лишь дожди да грачи.
Она — в этой странной, ненужной отраде,
Что просто дышать, и просто молчи.

И время не лечит. Оно лишь присыплет
Песком половицу, где следы от сапог.
И память, как старая, добрая служба,
Сводит опять и опять на порог.


Где пахнет железом, порохом, потом,
Где небо, как выстрел, внезапно светло.
Где СВОи, и чужие, и нету разницы,
Потому что на всех — одно ремесло.


И небо одно, и земля одна,
И пуля не спросит: «Ты чей?»
И только в глазах у товарища — цена
Того, что важней и страшней.


И нету героев. Есть люди в окопах.
Есть те, кто вернулся, и те, кого — нет.
И вечный, немой, неприкаянный опыт,
Что каплет из сердца, как расплавленный след.


И мы пронесём его, как знамя,
Как крест, как проклятие, и как благодать.
Чтоб только не повторилось опять
Этого слова короткого — «СВОи».
Чтоб только не знать, как оно обжигает губы,
Когда называешь в последний раз
Того, кто остался там, в знойной пыли,
Неподвижный, с открытыми в небо глазами.


А после — лишь ветер. Лишь звёзды, что стынут.
Лишь эхо в ушах от последних слов.
И жизнь, что идёт, как поезд, насквозь,
Увозя тебя дальше от тех огневых.

Но вмиг возвращая, едва лишь закроешь глаза.
Едва лишь услышишь знакомый запах в метро.
И снова ты там, где рвутся снаряды,
И нету пути ни назад, ни вперёд.


Только братская спина перед тобой.
Только хрип: «Вперёд!» и короткий смех.
И пустота… если он не живой.
И снова в груди — этот вечный, холодный грех,
Что живёшь ты, а он — уже нет.
Что дышишь ты, а он — никогда.
И кажешься сам себе вором,
Укравшим у него те года,
Что могли бы быть… но не стали.


И нету прощенья, и нету ответа.
Лишь тяжкое знанье на дне пустоты:
Что жизнь — это долг. И твой долг —  светить
За того, кто погас в темноте той страды.
За того, чьи глаза не увидят рассвета.
За того, чьи дети не спросят: «А кто?»
Просто будут идти по земле, не согбенной,
Не зная, какой за неё внесён счёт.


И это — СВОё. Неотъемлемо, вечное.
Как шрам на ладони, как седина у виска.
Это плата за то, чтобы в мире беспечном
Кто-то смеялся, не зная, как пахнет тоска
От потерь, что уже не измерить.
От разлук, что уже не исправить.
От памяти, что точит, как ржавчина, сталь
В тот единственный день, в ту последнюю явь.


И мы не герои. Мы просто — солдаты,
Прошедшие ад и вернувшись назад.
Мы носители этой немой, странной грусти,
Что не высказать словом, не выплакать в дождь.