Чудовище молилась иконам

Чудовище молилось иконам,
Вжимаясь лбом в холодный гранит.
Сквозь шрамы, по серым и грубым склонам,
Слеза, закипая, как пепел, бежит.

— За что мне эта колючая кожа? —
Шептало оно, задыхаясь в тени. —
Я тоже хочу на людей быть похожим!
Прошу Тебя, Боже, меня измени!

А Голос ответил из глубины киота,
Спокоен и светел, как утренний дым:
— Ты ищешь лица? Но ведь это работа —
Считаться не зверем, а кем-то живым.

— Но люди прекрасны! — Чудовище взвыло. —
Их руки нежны, их улыбки чисты!
— А вспомни, — сказал Он, — как сердце остыло
У тех, чьи черты безупречно пусты.

— Я страшен! — Оно задрожало в бессилье. —
От взгляда со мной замерзает река!
— Зато у тебя не подрезаны крылья,
И в мерзких когтях не дрогнет рука.

— Пусти меня к ним! Я хочу быть любимым!
Я сброшу чешую, я вырву клыки!
— Послушай, — задуло невидимым миром, —
Они ведь убьют тебя. Светом тоски.

Они не простят, если станешь ты братом,
Они не увидят в тебе чистоты.
Уж лучше быть монстром — в грехе виноватым,
Чем Человеком... в котором нету души.

Чудовище вскрикнуло, глядя на лики:
—Так значит, надежды на спасенье нет?
И Голос, печальный и многоликий,
Дал тихий, как старая рана, ответ:

—Ты молишь о плоти, забыв об одном:
В их мире прекрасном ты станешь мишенью.
У них — только маски над выжженным дном,
А ты — через боль — удостоен спасенья.