Вишня

Он не считал года. Собакам это лишнее.
Важнее скрип ступеней, горький дым табака.
Он засыпал у двери, притворяясь вишнею,
Охраняя Его — не по чину, издалека.

Мир вращался, Он верил, по странным законам:
Лишь когда зажигали в прихожей рассвет.
Если медлил Хозяин — всё делалось сонным,
И в пустой тишине смысла больше и нет.

Но однажды в квартире всё сделалось тихо.
Тот не прибыл в двенадцать, ни в восемь, ни в пять.
Пёс не выл, не будил одинокого лиха,
Он умел лишь одно — неподвижно и ждать.

Дверь спустя две недели ломали и вырвали:
«Посмотрите, живой! Как он смог взаперти?»
А он просто стоял — истощённый и сирый,
Пытаясь в толпе Его запах найти.

Там кормили досыта. Глаз не сводили.
Приносили подстилку и ласку в ладонях...
А он замер у сетки в тоске и бессилии,
Вспоминая о запахе в старом их доме.

И Тот всё же пришёл. Бледной тенью, измученно,
Слабой, вязкой рукой прикоснулся к замку.
Мир, что плыл над землёй грозовою и тучею,
Вновь вернул аромат — табака к коньяку.

Он не лаял истошно. Не прыгал к коленям.
Тихой тенью приник, всё былое простив.
Не был «верным псом» — это слово из тлена.
Он Им просто... дышал. До тех пор, пока жив.