Дума. Францишек Карпиньский

Предисловие

«Дума» Францишека Карпиньского относится к гражданской лирике польского Просвещения конца XVIII века и связана с переживанием политического кризиса после первого раздела Речи Посполитой (1772). Жанровое обозначение duma в польской поэтике этого времени обычно подразумевает гражданскую медитацию песенного склада, где историческая память соединяется с риторическим призывом. Композиция текста трехчастна: воспоминание о былой силе; указание причины ослабления; обращение к «некому мужу» и условное обещание нравственного восстановления.

Поэтика Карпиньского переходна: сентиментальная простота синтаксиса и предметной детали сочетается с позднеклассицистической риторикой (обращения, анафоры, антитезы). Смысловые опоры стихотворения составляют: «короны мира» как метафора международного признания; жест подданства «московит несет скипетр»; оппозиция простоты (свой хлеб, своя вода) и излишеств; парадокс «ржа и пыль борются с оружием» как знак запустения; «заросшие стези мужества» как образ забытых путей доблести.

Аппарат предназначен для академической публикации параллельного текста (польский оригинал и русский перевод) и фиксирует: источник польского текста, политику воспроизведения, переводческие принципы, построчный комментарий и глоссарий реалий.

Редакционная ремарка (о политическом контексте и языке эпохи)

Настоящая публикация (оригинальный текст Францишека Карпиньского «Duma» и русский перевод) подготовлена исключительно в научно-литературных и культурно-исторических целях. Произведение отражает лексику, риторические формулы и исторические представления конца XVIII века (эпохи Речи Посполитой).

Упоминания народов, государств, этнонимов и политических реалий (в том числе «московит», «скипетр», перечни народов, мотивы подчинения и славы) воспроизводятся как элементы исторического текста и рассматриваются в историко-литературном значении. Они не предназначены для выражения оценок современных государств и народов и не являются выражением политической позиции составителя, переводчика или редакции.

Публикация не имеет целью политической агитации; она не направлена на оправдание насилия, распространение экстремистских идей либо разжигание национальной или этнической вражды. Потенциально чувствительная лексика сохранена в рамках филологического воспроизведения источника и научного комментария.

Сведения о переводе

Перевод: Даниил Лазько. 
Дата завершения перевода и подготовки аппарата: 13.02.2026.

Источники текста и текстологическая справка

1. Принятый текст 
Польский текст печатается по изданию: 
Karpinski, Franciszek. Pisma wierszem i proza. Ред. Piotr Chmielowski. Warszawa: S. Lewental, 1896. (Piesni, ksiega III; Duma).

2. Статус источника и датировка 
Издание 1896 года является поздним собранием сочинений и используется как базовый печатный текст; оно отражает прижизненную традицию публикаций Карпиньского, но не тождественно первопубликации каждого отдельного стихотворения. Точная дата первой публикации «Думы» в рамках настоящего аппарата не устанавливается; при подготовке расширенного научного издания допустимо вынесение вопроса о первопубликации в отдельную текстологическую заметку.

3. Сверка по электронным копиям и аудиозаписи 
Текст и деление на строки сверены по двум электронным публикациям (см. «Библиография», поз. 2–3). Выявленные расхождения носят орфографический и/или пунктуационный характер и не затрагивают смысл, метрику и последовательность строк. 
Для контроля интонационно-паузного членения и общего звучания польского текста привлечено аудиочтение на польском языке (YouTube; см. «Библиография», поз. 4). Аудиоисточник имеет справочный характер и не заменяет печатного текста.

4. Политика воспроизведения 
Орфография и пунктуация польского текста сохраняются по принятому печатному источнику. Любые нормализации графики (если они будут введены редакцией серии) должны быть оговорены в редакторской заметке.

5. О передаче польских имен и названий 
В настоящем аппарате польские диакритические знаки в латинской графике не воспроизводятся (Karpi;ski, Pie;ni и т. п. приводятся без диакритики) по техническим причинам; при подготовке книжного издания рекомендуется восстановить диакритику в библиографии и в заголовках польского текста.

Принципы перевода

1. Смысловая точность 
Сохранены все смысловые элементы и исторические реалии, включая этнонимы (Czech, Wegrzyn, Woloch, Prus, Moskwicin), жест «нести скипетр», оппозицию простоты и излишеств, парадокс ржи и пыли, образ «стезей мужества» и финальную формулу «Польша-матка».

2. Метр и рифма 
Польский силлабический 13-сложник (обычно с цезурой 7+6) передан русским шестистопным ямбом как функционально близкой моделью гражданской декламации конца XVIII века; рифмовка воспроизведена парная (AABB) в каждой строфе.

3. Стилистическая рамка 
Перевод ориентирован на русскую поэтическую норму 1780-х годов (Державин, ранний Карамзин): умеренная архаика, гражданская риторика, простота синтаксиса без разговорной сниженности. Исключены романтические клише XIX века и модерная лексика. Отдельные славянизмы используются дозированно и функционально.

4. Решение ключевых мест 
Ubijaly sie do nas передано через образ тесноты и пробивания (толкясь) с сохранением направленности «к нам»; формула «искали славы» интерпретирует «к нам» как стремление к причастности польскому престижу и к участию в польской славе. 
Berlo niesie передано предметно («скипетр нес»). 
Mezu jaki передано как «о некий муж» (риторическая неопределенность адресата). 
Mestwa szlaki передано как «стези мужества» (пути доблести), с сохранением метафоры.

Текст стиха

5.1. Оригинал.

(Польский текст приведен без диакритических знаков в связи с техническими ограничениями платформы)

 IX. Duma. (tekst bez znakow diakrytycznych; podzial na wersy i interpunkcja zachowane)

Gdzie sie podzialy szczesliwe lata naszej chwaly, 
Kiedy sie do nas korony swiata ubijaly? 
Kiedy Czech, Wegrzyn, Woloch, Prus hardy poddaje sie, 
I od polnocy Moskwicin twardy berlo niesie!

Poki po zbroi Polaka brode wiatr rozwijal, 
Jadl swoje zboze, pil swoja wode, — wtenczas bijal. 
Ale, jak zbytki, co wszystko psuja, nastapily, 
Z polska sie bronia same mocuja rdze i pyly!

Wstan z zimnych grobow, obudz zaspale, mezu jaki! 
Pokaz do slawy pozarastale mestwa szlaki! 
I kiedy z siebie nie damy szydzic do ostatka, 
Swoich sie dzieci nie bedzie wstydzic Polska matka.

5.2

Дума. Францишек Карпиньский.
Перевод с польского Даниил Лазько версия 3 (13.02.2026)

Куда сокрылись счастья дни, дни нашей прежней славы,
Когда к нам короны всей земли, толкясь, искали славы?
Когда чех, венгр, валах и прус надменный покорялся,
И с севера московит суровый скипетр нёс — склонялся!

Покуда по броне поляка бороду ветер развевал,
Он ел свой хлеб, он пил свою воду — и в брани побеждал.
Но как излишества, что всё губят, к нам настали —
С оружьем польским сами ржа да пыль боролись!

Восстань из хладных гробов, восстань, о некий муж, восстань!
Покажи ко славе заросшие стези мужества — предстань!
Коль не дадим над нами глумиться до остатка,
Тогда своих детей не постыдится Польша-матка.


Примечания к переводу (нумерация по строкам 1–12)

1. «Счастья дни… прежней славы» воспроизводит формулу «счастливые годы нашей славы», задавая контраст утраты и памяти. 
2. «К нам короны всей земли, толкясь, искали славы» передает Ubijaly sie do nas как «толпились, пробивались к нам». «Искали славы» следует понимать как «искали участия в нашей славе», то есть в польском престиже и благоволении; повтор слова «слава» в строках 1–2 образует риторическое кольцо. 
3. Перечисление народов сохранено как историко-риторическая формула; Prus понимается политически (Пруссия). 
4. «Московит… скипетр нес» воспроизводит предметный жест подданства; «московит» выбран как историческое именование. 
5. Образ «ветер развевает бороду по броне» сохранен как ключевой знак старинного воина и песенной предметности. 
6. «Ел свой хлеб, пил свою воду» сохраняет оппозицию простоты и излишеств; глагольная пара намеренно некнижная. 
7. «Излишества» соответствует zbytki (роскошь, избыток, чрезмерность) без смещения к иным моральным оценкам. 
8. «С оружьем польским сами ржа да пыль боролись» сохраняет грамматику парадокса: субъектами действия выступают «ржа и пыль», оружие является объектом, что символизирует запустение и утрату деяния. 
9. Анафора «Восстань… восстань…» сохраняет риторическое давление призыва. 
10. «Стези мужества» передает Mestwa szlaki как метафору путей доблести, «заросших» от забвения. 
11. «Не дадим… глумиться» соответствует Nie damy szydzic: речь о насмешке и унижении. 
12. «Польша-матка» калькирует Polska matka; форма «матка» употреблена в историческом значении «мать» и требует пояснения для современного читателя.

Глоссарий

Этнонимы 
Czech, Wegrzyn, Woloch, Prus: риторический ряд народов и политических сил, призванный обозначить масштаб былого влияния Речи Посполитой. 
Moskwicin: книжное именование подданного Московского государства; в тексте служит маркером «севера» и историко-риторической перспективы автора.

Символика власти и политические метафоры 
Korony swiata: «короны мира», метафора международного признания и стремления к союзу или покровительству. 
Berlo (скипетр): знак верховной власти; «нести скипетр» здесь выступает риторической формулой признания чужого первенства.

Нравственно-исторические понятия 
Zbytki (излишества): роскошь, избыток, чрезмерность как источник морального разложения и политического ослабления. 
Rdze i pyly (ржа и пыль): метонимия запустения и неупотребления оружия. 
Szlaki mestwa (стези мужества): пути доблести, культурный код шляхетского героического идеала.

Языковые примечания 
Матка: историческая форма «мать» (XVIII–XIX вв.), в данном контексте не имеет современного физиологического значения; в академической публикации рекомендуется примечание при первом употреблении (с отсылкой к историческим словарям; см. «Библиография», поз. 7–8).

Сведения об авторе

Францишек Карпиньский (1741–1825) – польский поэт и переводчик, одна из центральных фигур польского сентиментализма. Его гражданская лирика соединяет песенную простоту с риторикой позднего классицизма и отражает опыт политического кризиса конца XVIII века. «Думы» Карпиньского важны как этап формирования новой гражданской чувствительности и языка патриотической медитации.

Библиография

1. Karpinski, Franciszek. Pisma wierszem i proza. Ред. Piotr Chmielowski. Warszawa: S. Lewental, 1896. 
2. Karpinski, Franciszek. Duma. Электронный ресурс. URL: https://poezja.org/wz/Franciszek_Karpinski/5206/Duma (дата обращения: 13.02.2026). 
3. Karpinski, Franciszek. Duma. Электронный ресурс (публикация по изданию 1896 г.). URL: https://pl.wikisource.org/wiki/Duma_(Karpi,_1896) (дата обращения: 13.02.2026). 
4. Karpinski, Franciszek. Duma (чтение на польском языке). Видеозапись. YouTube. URL: https://youtu.be/dFoO8zqrARg?si=x_57ajjLmsB59hP1 (дата обращения: 13.02.2026). Примечание: сведения об исполнителе/канале не установлены. 
5. Slownik literatury polskiego oswiecenia. Ред. Teresa Kostkiewiczowa. Wroclaw: Zaklad Narodowy im. Ossolinskich, 1996. 
6. Linde, Samuel Bogumil. Slownik jezyka polskiego. Warszawa, 1807–1814. 
7. Slovar Akademii Rossiiskoi, po azbuchnomu poriadku raspolozhennyi. Sankt-Peterburg, 1789–1794. 
8. Slovar russkogo yazyka XVIII veka. Leningrad / Sankt-Peterburg: Nauka, 1984– (издание продолжается).

Редакторское заключение

Аппарат обеспечивает полную академическую рамку публикации: зафиксирован базовый источник польского текста и политика его воспроизведения, описана процедура сверки, сформулированы принципы перевода с метрическим обоснованием, дан построчный комментарий к узловым местам и глоссарий реалий, выделены потенциально проблемные для современного читателя формы (в частности, «матка») с опорой на исторические словари. В представленном виде аппарат пригоден для печатного издания; при верстке следует сохранить указанные даты обращения к электронным ресурсам и, при наличии, добавить страницу(ы) стихотворения в экземпляре издания 1896 года, используемом редакцией.


Литературный анализ «От “корон мира” к рже и пыли: гражданская duma Карпиньского как нравственный приговор эпохе»

Стихотворение Францишека Карпиньского «Duma» (1780-е) — образцовый текст польской гражданской лирики позднего Просвещения, где историческая память превращается в этический суд над настоящим. Поэма устроена как короткая публичная медитация: она не столько «рассказывает», сколько внушает, и делает это средствами переходной поэтики — с одной стороны, песенной простотой (короткие связки, параллелизм), с другой — отчетливой риторикой (анафоры, антитезы, императивы).

1. Жанровый код и исторический нерв 
Duma здесь — не фольклорная «дума» и не романтическая баллада, а гражданская песнь-размышление, рассчитанная на коллективного адресата. Ситуация после 1772 года требует от автора не интимной исповеди, а общественного диагноза. Поэтому карпиньсковская «чувствительность» (сентиментальная ясность, прямота) уравновешена классическим приемом построения речи: тезис — доказательство — призыв.

2. Композиция: «было – стало – должно быть» как логика убеждения 
Три четверостишия развернуты ступенчато.

Первая строфа задает утрату как вопрос: «Gdzie sie podzialy szczesliwe lata naszej chwaly» — это не просто ностальгия, а риторический жест: потеря славы объявляется событием, требующим ответа. Далее строфа строится на анафоре «Kiedy… Kiedy…» — повтор «когда» превращает память в перечень аргументов, наращивая «доказательность» былого величия. 

Вторая строфа переводит разговор из сферы внешней истории во внутреннюю мораль: «Pok i… — wtenczas… / Ale, jak zbytki…» — резкая антитеза «пока… тогда… но когда…» дает причинно-следственную схему, типичную для просветительского морализма: сила государства зависит от внутренней дисциплины.

Третья строфа — поворот к императиву. Здесь уже нет воспоминаний: «Wstan… obudz… Pokaz…» — каскад повелительных форм, усиленный повтором, действует как ораторская команда. Финал оформлен условием: «I kiedy… / Swoich sie dzieci…» — коллективная клятва, где «мы» отвечает перед образом «Польши-матери».

3. Первая строфа: топос былого первенства и риторический каталог народов 
Формула «korony swiata» (короны мира) — ключевая метафора международного престижа: короны «ubijaly sie do nas», то есть буквально «толкались/пробивались к нам». Здесь важен не «военный» смысл, а смысл притяжения: Польша мыслится центром, к которому стремятся признание и союз.

Перечисление «Czech, Wegrzyn, Woloch, Prus» — не этнографическая справка и не точный реестр побед, а риторический каталог, характерный для шляхетской исторической памяти: он обозначает масштаб политического горизонта Речи Посполитой и ее притязаний на роль регионального арбитра. На этом фоне особенно выразителен образ «Moskwicin… berlo niesie» — «московит… несет скипетр». Предметность («скипетр») делает жест наглядным: речь не об абстрактном «смирении», а о знаке признания власти победителя. Как и «короны мира», это не документ, а символический язык политического мифа о прежнем первенстве.

4. Вторая строфа: доблесть как простота и парадокс запустения 
Начало строфы — одна из самых сильных предметных сцен: «Poki po zbroi Polaka brode wiatr rozwijal» — «пока по броне поляка ветер развевал бороду». Это образ «старинного» воина: борода и броня соединяют телесное и героическое без парадной декоративности; герой не «величав», он естественен. 

Следующая строка намеренно проста и почти песенна: «Jadl swoje zboze, pil swoja wode» — параллелизм («ел… пил…») и повтор «swoje / swoja» закрепляют идею самодостаточности. Затем короткое «wtenczas bijal» (тогда бил/побеждал) подчеркивает причинность: умеренность не украшение, а источник силы. Это прямая просветительская этика гражданской добродетели, близкая европейскому мотиву «роскошь губит республику».

Перелом формулируется жестко: «Ale, jak zbytki, co wszystko psuja, nastapily» — «как только пришли излишества, что все портят». Важна не «распущенность», а именно избыточность и привычка к удобству, разрушающая общественный характер.

Кульминация — парадокс: «Z polska sie bronia same mocuja rdze i pyly!» — «с польским оружием сами борются ржа и пыль». Здесь художественный прием — намеренная смена субъекта действия: воюют уже не люди и не враги, а распад и время. Ржа и пыль — метонимия бездействия; государство проигрывает не в бою, а в запустении. Это сильнейшая гражданская метафора: поражение объясняется не превосходством противника, а утратой внутреннего труда и привычки к доблести.

5. Третья строфа: риторический призыв и фигура неопределенного героя 
«Wstan z zimnych grobow, obudz zaspale, mezu jaki!» — призыв устроен как удвоение действия: восстань и разбуди. Обращение «mezu jaki» принципиально неопределенно: это не «муж могучий» и не романтический «таинственный герой», а «некий муж», то есть требование: пусть появится тот, кто обязан появиться. Это риторическое «пустое место», которое должно быть заполнено героем и, шире, коллективным усилием.

«Pokaz do slawy pozarastale mestwa szlaki!» — еще одна ключевая метафора. «Szlaki mestwa» — не просто «тропинки», а пути доблести (культурный код шляхетского идеала). Они «pozarastale» — заросли не потому, что исчезли, а потому, что к ним перестали ходить: забыта практика мужества, забыта привычка гражданской ответственности.

Финал строится на условии общественного самоуважения: «I kiedy z siebie nie damy szydzic do ostatka» — «если не дадим над собой насмехаться до конца». Глагол «szydzic» указывает именно на насмешку и унижение, на лишение достоинства. Завершающая формула «Polska matka» предельно проста и потому сильна: Польша — мать, которая либо стыдится детей, либо нет. Это не сентиментальная ласковость, а суровая нравственная перспектива: честь общества измеряется тем, как «мать-страна» может произнести слово о своих гражданах.

6. О переводе (краткое замечание) 
При переводе наиболее принципиальны сохранение трех опорных образов и их грамматики: «толчея корон» (ubijaly sie), предметность «нести скипетр» (berlo niesie) и парадокс «ржа и пыль» как действующие лица. Риторическая организация (анафора «Kiedy…», каскад императивов «Wstan… obudz… pokaz…») также является частью смысла: это не украшение, а механизм гражданского убеждения.

Итог 
«Duma» Карпиньского — текст, где политика осмыслена как мораль. Память о «коронах мира» нужна не для самовосхваления, а для того, чтобы назвать причину упадка («излишества») и вернуть читателя к действию через стыд и ответственность. В этом стихотворении уже слышится будущая энергия национального возрождения XIX века, но выражена она еще языком XVIII столетия: простым, риторически четким и предметно-образным.