У. Х. Оден. 1 сентября 1939, перевод

На Пятьдесят второй, у стойки бара,
надежда умерла на этом стуле.
Десятилетья гневного пожара
сегодня над землею полыхнули.
Сижу, вконец испуганный и бледный,
не понимая, чем могу помочь.
Невыносимо тошным смрадом смерти
оскорблена сентябрьская ночь.

Да, перечень злодейств давно был собран
от Лютера до наших дней когда-то.
Культура нам сформировала образ
свихнувшегося бога-психопата.
Об этом знают даже в школе дети:
лишь злом на зло обиженный ответит.

Сам Фукидид, в сандалях и хитоне,
нам рассказал о судьбах демократий,
как старики бормочут о законе,
который игнорирует диктатор.
Нам эта боль становится знакома,
нас больше не волнует просвещенье,
зачем оно, когда теперь мы снова
живем внутри подобного явленья.

В осеннем гулком воздухе нейтральном
слепые небоскребы утверждают,
что Коллективный Человек есть сила,
и эту силу нам они внушают.
Но кто протянет в этой лживой жизни,
как в зеркале сегодня отражаясь
и в коллективном империализме,
и в коллективной стае размножаясь?

Вдоль барной стойки вижу: те же люди
цепляются за старые привычки.
Пусть автомат пластинки нам прокрутит,
пусть свет горит так ярко, как обычно.
Пусть будет все привычно и знакомо,
пусть эта крепость примет облик дома,
чтобы вообще никто на этом свете
не прочитал в испуганных глазах,
что мы всего лишь маленькие дети,
потерянные в сумрачных лесах.

Трескучие слова летят, как мусор,
их говорят солидные персоны,
но даже и они не так уж грубы,
как мысли те, что нам давно знакомы.
В костях любых мужчин и в мышцах женщин
заложена ошибка: мы фатально
хотим не всей любви для всех на свете,
а быть любимым индивидуально.
Из тусклой темноты консервативной
в этическую жизнь приехал поезд.
Там пассажир, довольный и счастливый,
обетом заговаривает совесть:
"Нет, я не буду изменять супруге
да и в работе буду к себе строже",
а власти, вдруг опомнившись в испуге,
не знают, как игру свою продолжить.
Какие планы здесь возможно строить,
как просто достучаться в двери эти,
когда тебе глухие не откроют,
когда тебе немые не ответят?

Но  у меня еще остался голос,
и мне не жаль его для слов жестоких.
Я вижу ложь восторженных прохожих,
и ложь властей из офисов высоких.
Нет граждан, нет полиции, нет штатов,
и голод нам не оставляет шансов,
и выбора не оставляет смерть:
любить друг друга или умереть.

Наш хрупкий мир лежит в ночи без света,
и тьма его затягивает в сырость,
но чтобы не случилось на планете,
есть те из нас, кто верит в справедливость.
Я просто человек: мы не привыкли,
что сложены из пепла, а не стали.
Но если нужен факел, то я вспыхну
как жизнеутверждающее пламя.