Сжигают ли поэты за собой мосты?

Странный вопрос... Как можно четверостишием, балладой, или даже поэмой сжечь мост между прошлым и сегодня?
Ну кто так решил....
Ну пусть этот тот кто-то и напишет алаверды...
Алаверды они не умеют, не обучены... Да и в Закавказье не служили...
Ну...?
Будут стрелять... от безысходности....
(С) В. Грин "Стрельба"

«Алаверды для мостов»

Кот Чуч, имперский мастер-майор, упёрся лапой в строку. Вроде бы про Крымскую войну. Вроде бы. Но в ней, как и во всём, что он теперь читал, сквозило что-то иное — не дата, а излом, не факт, а призма.

Сжигают ли поэты за собой мосты?

Вопросительный знак завис в воздухе, как дым после залпа. Странный вопрос. Как можно четверостишием, балладой, или даже поэмой сжечь мост между прошлым и сегодня? Разве слова — это напалм? Разве метафора — это поджигательная смесь?

Ну, кто так решил…

Чуч фыркнул. Не в ответ на вопрос — в ответ на саму дерзость задать его. Кто-то ведь должен был. Кто-то, кто видел, как от стиха, произнесённого не вовремя, рушится больше, чем от ядра. Кто-то, кто знал, что иногда одно слово — это крюк, на который наматывают будущее, а потом обрывают трос.

Ну, пусть этот тот кто-то и напишет алаверды…

Алаверды. Ответный тост. Ответный выстрел в поэтической дуэли. Но…

Алаверды они не умеют, не обучены… Да и в Закавказье не служили…

Здесь Чуч остановился. Усмехнулся. Именно. Поэты-то не солдаты. У них устав другой. Они мосты не сжигают — они их строят из призраков и рифм. Но что, если приказ — сжечь? А ты обучен только строить? Ты же не умеешь отвечать на ультиматум строфой. Ты не знаешь, как палить в ответ стихом.

Ну…?

Пауза. Растянутая, как нерв перед разрывом.

Будут стрелять… от безысходности…

Ага. Вот и ответ. Не алаверды. Не ответный тост. А просто — стрельба. Голая, безыскусная, от отчаяния. Когда слова кончились. Когда мост уже полыхает, а ты стоишь на своём берегу с пустым кольцом от гранаты и понимаешь: рифмовать нечего. Осталось только нажать на спуск.

Это — В. Грин «Стрельба». Он с Лермонтовым служил, я помню Его… поручик… дерзкий… меткий… пропал…

Чуч откинулся. Так вот оно что. Значит, не просто вопрос. Это свидетельство. Грин видел. Видел, как Лермонтов, тот самый, что писал про парус и про смерть поэта, на самом деле мог просто взять и выстрелить. От безысходности. Не из-под пера — из ствола. И Грин запомнил. Запомнил этого дерзкого поручика, который пропал. Не в стихах пропал. В дыму. Настоящем.

Ксас, не глядя, поправил прицелы. Механическим жестом. Скорость, дистанция, угол. Скорректировал. И отдал команду орудиям. Молча. Потому что иногда и правда — нет алаверды. Есть только стрельба. От безысходности. От того, что мост уже горит, а ты с той стороны, где осталось только прошлое, в которое нельзя вернуться.

И «Трында» летела, оставляя за собой не пепел сожжённых мостов, а тишину после того самого, последнего, нерифмованного выстрела. Выстрела, который и есть самый честный конец любой, даже поэтической, войны.