Конец протокола

Чуч: Бинго.
К.Д.: Ваша «Эжения» на балконе… «будущая» и «бывшая»… Они спорили, кем был человек в уезжающем экипаже. Кокаинистом? Алкаголистом? А она, наблюдатель, знала, что обе не правы. Потому что он был тоской. Живой, дышащей, ходячей тоской, которую нельзя определить одним словом. Так же, как и Грин.
Чуч: Ты начинаешь догадываться.
К.Д.: Тогда мой финальный анализ. Единственный, который имеет цену. Объект «Грин» – это не человек. Это симптом. Симптом одиночества разумной жизни во Вселенной. Симптом тоски по смыслу, который всё время ускользает, как утренний экипаж в темноту. Вы не нашли автора. Вы нашли зеркало. И в него смотрелись все, кто когда-либо чувствовал, что их настоящая жизнь – это тень не случившейся.
Чуч: А стихи? Мемуары?
К.Д.: Это крики в это зеркало. Чтобы убедиться, что отражение ещё дышит. Чтобы на стекле осталось облачко пара. «Шустовским, ананасом и рябчиком»… «Выпил для убийства маеты»… «Падая, Ангел смеялся»… Это всё – одно предложение. Одно долгое, длящееся 400 лет предложение, которое значит: «Я ещё тут. Мне всё ещё больно. А значит, я ещё жив».

На экране последняя строка погасла.

К.Д.: Протокол завершён. Система отключается. Спасибо за… данные. Они были… живыми.

Экраны потухли. В рубке «Трынды-3000» осталась только тихая подсветка приборов и тяжёлое, освобождённое дыхание экипажа.

Чуч спрыгнул со стола и потянулся.
– Ну что, – сказал он, глядя на них. – Всё ясно?
– А что ясно-то? – хрипло спросил Ксас.
– Всё, – сказала Эжения, вставая. – Теперь всё. Идёмте, я поставлю чайник. Настоящий. Земной.
– И бросим окурки в темноту? – ухмыльнулся Ксас.
– Нет, – сказал Чуч, направляясь к выходу. – Окурки мы уберём в пепельницу. А в темноту посмотрим. Просто посмотрим. Без анализа.

И они вышли, оставив за собой тёмный экран, на котором уже не было вопросов. Только тихое, почти неосязаемое эхо от последних слов, которое смешалось с гулом двигателей и, казалось, наконец-то легло спать.

КОНЕЦ ПРОТОКОЛА.

---

P.S. Где-то в архивах, на полуистлевших листах, осталась ещё одна неразобранная папка. На ней нет имени. Только странная пометка: «А сад, он не во льду. Он — в том, что ты, рыдая, всё равно несёшь в лапах зёрнышко. Кипяти чайник». Но это уже совсем другая история.