По коридору

 Слякоть жует подошвы. Апрель или март -- неважно.
Трубки впиваются в вены, пульс выбивает дробь.
В коридоре реанимации воздух густой и влажный,
Рыжая женщина ловит взглядом врачебную бровь.
От нее пахнет дерзко, цветами и жгучим флиртом,
Она здесь как лишний кадр из другого кино.
А рядом  --  про аппендицит, про врачей, пропахших спиртом,
Про то, что диагноз поставить им не дано.
Вышла сестра. Молодая, а лица не видно  --
Слой вековой усталости, серая тень у глаз.
Сколько же лет ей? Глядеть на нее обидно,
Словно она прожила за нас всех  --  в сотый раз.
Сброшу сапоги. Слишком давит их кожа и тяжесть.
Лягу на узкий холст, на холодную сталь кушетки.
У заведующего на коже  --  тату, как связующая вязка,
Черные метки на теле, как птицы в клетке.
Он мастер, он знает дело, он режет и шьет красиво,
Но слов не найти  --  да и незачем говорить.
Снова такси. За стеклом  -- серая, злая Нива,
Дождь начинает город по швам разводить.
Молчу. И водитель молчит, понимая беззвучье.
Небо упало в лужи, смывая остатки дня.
Это затишье  -- наверное, самое лучшее,
Что этот город сейчас приберег для меня.
 
 
Kandinsky. Фото ИИ.