Персик афганских гор

Везёт мне на всякие приключения. Вот родиться бы где-нибудь в горах на берегу океана в счастливой семье, где есть и мама, и папа, и сытые довольные дети, и бабочки летают, и птички поют, и небо чистое, без единого боевого самолёта, без единого намёка на стрельбу, ненависть и злобу. Но я опять родился там, где земля дрожала от взрывов.
Я всё ещё отчётливо помнил окончание предыдущей жизни: Припять, подоконник, розовый туман, сон и песню про трамвай. Новая жизнь началась с духоты. Только она была сухой и колючей. В воздухе словно витала тяжёлая каменная мука. Она скрипела на неокрепших зубах, забивалась в ноздри, оседала на шерсть, и я ещё не знал, какого она цвета. Лапы и грудка точно были бы белыми, если бы не эта пыль.
Я лежал на драной подстилке в пыльном углу большой железной машины. Она гремела как танк, неслась как на пожар, и сквозь щели и отверстия я видел нестерпимо яркий свет. Это было белое знойное солнце Афганистана, а машина — советский БТР.
Меня дико трясло. От земли шла уже знакомая мне вибрация. Почти так же дрожала земля на Кубе, когда над головой пролетали истребители. Но нынешняя дрожь не заканчивалась. Что там летает без остановки, страшно было подумать.
Я начал принюхиваться к запахам. Пахло гарью, соляркой, раскалённым железом, человеческим потом и чем-то ещё незнакомым, сладковато-приторным. С кем я? Где тот, кто станет мне другом и хозяином? Я напряг извилины, чтобы вспомнить, как я оказался в машине.
Тёплые заботливые руки меня подобрали в разбитом поселении. Кишлак, — так называли советские солдаты то место. Русскую речь я узнаю из тысячи. Кроме образа пыльного марева в голову ничего не возвращалось. Я сосредоточился. Фрагментом пронеслись пронзительные крики, автоматные очереди, а потом снова руки — большие, пропахшие махоркой и сухарями. Эти руки вытащили меня из-под обломков, куда я забился словно в нору лишь бы спрятаться.
На этот раз судьба меня свела с советским старшим лейтенантом Захаром. И он тоже был из Сибири.  Я уже имел представление о соснах, морозах, и интонация, с которой он говорил о родном края, мне тоже была знакома.
— Персик, проснулся? — спросил он, приподнимая мою морду и заглядывая прямо в глаза.
Я жалобно мяукнул в ответ, и искал в его взгляде искру, которая должна была зажечься, и она зажглась. Так я стал Персиком. Я стал жить в БТРе Захара, и был единственным, кто не стрелял, не кричал, не ждал засады, но временами мучительно мечтал о тишине.
В провинции Хост вместо сияющих кубов реактора возвышались настоящие горы. Беспощадное солнце выжигало всё живое. Всё, кроме духов. Духов я научился чувствовать за версту. От них пахло злобой, опиумом, порохом, бараньей похлёбкой, потом и кровью, запечённой на солнце.
Вертолёты взлетали и садились, миномёты в горах не умолкали, а по вечерам с минарета доносился протяжный зов. Так начинались чужие молитвы. Богам этих мест не было дела до какого-то там котёнка. Бог этих мест, казалось, был богом только войны. Войны и страха.
Захар молился Николаю Чудотворцу. Я часто сидел у него на коленях, и выучил и молитву, и ритм его сердцебиения. Мы были не разлей вода. Я привязался к нему. Он ко мне. Я знаю, Захар никогда бы не бросил меня, как Тихон. Он был милейшей души человеком, и если бы не обстоятельства, то может быть, моё маленькое счастье среди большой и ужасной войны не закончилось бы.
В тот роковой день, наступивший, как всегда, неожиданно, колонна остановилась в ущелье. Цикады перестали стрекотать задолго до момента, когда раздалась первая пулемётная очередь. Стояла густая завеса тишины. Я такое уже слышал. В Припяти. Перед тем, как над четвёртым блоком встало светящееся облако.
— Когда всё закончится, покажу тебе Сибирь, — Захар прижал меня к груди, а под гимнастёркой во всю колотилось сердце. Захар застыл в ожидании конца тишины, и я навострил уши, совершенно не понимая, откуда ожидать опасность.
Раздался оглушающий свист. Потом удар, и земля подпрыгнула. Снова и снова. Волна атаки била и по ушам, и по лёгким. Я задыхался от ужаса. БТР остановился. Захар выбежал со мной за пазухой, и бежал к укрытию. Время словно остановилось, и как в замедленной киносъемке Захар упал на острые камни в двух метрах от подступа к глиняной стене, за которой нас могло бы ждать спасение, а ждала… Пуля.
Я выскользнул. Приземлился на лапы. А мой Зарах лежал на спине с открытыми глазами. Он не моргая смотрел на белое солнце. Только не это! Его одежда быстро меняла цвет. Растекалось тёмное пятно. Жара делала запах свежей крови приторным до отвращения.
Я орал во всё неокрепшее кошачье горло. Захару срочно нужна была помощь.
Вокруг всё свистело. Люди кричали на разных языках. Я метался с места на место. Я взывал о милосердии. Я думал о богах. Почему у разных народов разные боги? Так бывает? Почему, если есть Бог, он не один для всех? Какого Бога просить спасти Захара?
— Кто там есть наверху, помоги! — взмолился я.
На помощь пришли свои. Они подняли Захара и запихнули в другой БРТ, как мешок с мукой. Вот только про меня они не подумали. Зачем им какой-то орущий котёнок? У них есть дела поважнее. Я всё понимал, но мне безумно хотелось бежать за БРТ, я хотел быть рядом с Захаром, и я побежал.
Бежал, сколько было сил в теле. А потом рухнул в пыль и, не сдерживая слёз, смотрел, как уходит колонна. Захар меня не звал. Он был без сознания. Его руки, пахнущие добротой, отдалялись от меня.
Я снова остался в полном одиночестве. Я снова выживал. Пил воду из луж, ловил ящериц, убегал от голодных шакалов, и ждал… Ждал колонну советских солдат. Ждал возвращения Захара.
Но все колонны проходили мимо. Я страдал так, как только может страдать маленькое живое существо, оставшееся без защиты. Мне больше некого было любить. Я принял мысль, что Захар не вернётся. А полюбить какого-то другого человека в этой жизни я не был готов.
Я уже подрос и окреп, когда на меня наткнулся местный старик. Он шёл по тропе с ишаком, гружённым кувшинами с водой и котомкой с хлебом. При встрече мы остановились. В его глазах не было злобы. Он не пах опиумом. Только хлебом. И в его глазах я увидел только тоску и усталость. Казалось, что все горы вокруг, будь у них глаза, смотрели бы так же. С тоской и усталостью.
Старик бросил мне кусок хлеба, сказал что-то невнятное и жестом пригласил следовать за ним.
Я ел, и смотрел, как он уходит. Я принял решение остаться в горах, где пуля забрала у меня Захара, в этом зное, на этой земле, где боги и люди друг другу чужие.
Я не знал, сколько смогу так жить. Хватит ли мне ящериц? Будет ли дождь? Но я знал одно: где-то очень далеко, в Сибири, есть человек с раной в боку, который обязательно выздоровеет. Выздоровеет, чтобы вспоминать своего Персика, сидевшего у него на коленях в бронированной машине, мчащейся к финишу афганской войны. А я буду вспоминать о нём.
Если мне довелось родиться в афганских горах и прикипеть всей душой к советскому лейтенанту, значит, так было нужно. Так устроен мир.