Сонет Уайетта. Простуженные мили su

.




АНТОЛОГИЯ СОНЕТНЫХ ДЕРИВАТОВ

ТОМ «СОНЕТ ГРИГОРЬЕВА-УАЙЕТТА»
(+ 7 стр.)


СОНЕТ УАЙЕТТА (Григорьева-Уайетта) – исторически первая и структурно переходная форма английского сонета, характеризующаяся сохранением итальянской октавы (обычно с опоясывающей рифмовкой) при модификации секстета путём введения заключительного двустишия, что создаёт гибридную модель abba abba cddc ee (или аналогичные варианты); эта модель знаменует собой начало процесса национально-специфической трансформации общеевропейского сонетного канона и открывает путь к формированию классического английского сонета с его трёхкатренной структурой и эпиграмматической кодой



ПРОСТУЖЕННЫЕ МИЛИ

(автор: Леонид ФОКИН)


***

Мороз. Ваниль. Горячий шоколад.
Кондитерская Вольфа. Зимний Невский.
Тройные стёкла, в блёстках занавески.
Клочок тепла, за дверью – тьма и хлад.
Вишнёвый штрудель – это тоже блат,
Повспоминать о лете – повод веский,
И боль сладка! И прошлого бурлески
Не так смешны, как год (как час) назад.

Пирожные для именин, чай с мятой,
Фарфоровые чашки, нежный крем.
Зачем я здесь? Смотрю в окно и ем
Январь коньячный, вторник бесноватый,

Бисквитное, слоённое… Зачем?
Мне жить строкой внутри гнетущих тем…


***

Единый лик изгнания: Варшава,
Бердичев, Вильно, Гомель, Львов… Страна,
Что соткана из дымчатого льна,
Из ржи рязанской, из камчатской лавы.
Строка из «Берешит» – «В начале» право
Молитвенным напевом времена
Сшивать скорбя, во имя и во славу,
Пока к зиме прислушалась весна.

Всё оживёт, воспрянет чистым духом.
Хохма и Бина, между мост – Хесед*,
Поддерживает солнца лёгкий свет
Над лет последних длительной разрухой.

Чтоб смог росток, собой явив пример,
Поднять Малхут до уровня Кетер**.

__________
* Хохма (Мудрость), Бина (Понимание), Хесед (Милосердие)
** Поднять землю (царство) до уровня короны


***

Не Летний сад – а зимний сад, сад-дзен,
И синие, мерцающие тени
По снегу пишут: «Неприкосновенны
Драконы-мысли и последний день
Покоя перед переосмысленьем
Пространств свободы и значенья стен,
Что Божья кровь – аорт, Шайтана – вен,
Что вечность, измеряема мгновеньем…»

Стекло Невы нельзя назвать водой.
Льда неподвижность грезит созерцаньем.
Драконы ветра обретают знанье
И плоть метели, пыли снеговой.

И изучают иероглиф трещин
С утра – зловеще, а ночами – веще.


ПОРЫВ

Не мать с отцом – театр и книги – предки,
Династия, угасшая во мне.
Из косточек – фламинго на салфетке.
Напоминает: «Истина в вине…»
Лети, мой друг, в ажурные беседки
Из памяти моей, из зимних дней.
Лети, мой друг, к красавице субретке,
Не к ней, так в мир, что светится извне.

Преодолей простуженные мили,
Печаль и бренность буден, пелену..
Я свой корабль лишил воды под килем,
А ты лети в счастливую страну.

А ты лети, пробейся светлым всходом, –
Лозой Творца, прекрасным новым родом.


***

В декабрьском дне посредничество слова
Верней прямого разговора о
Снегах с метелью, бьющейся в окно
Всевластною опричниной царёвой.
Отметится ли таинство Христово
Ещё одной рождественской звездой?
Возложит ли на душу мне покровы
С тяжёлой непорочной белизной?

В пределах тьмы – тревожно утешенье.
И свет вселенной сужен до луча,
Направленного с силою бича
На все мои земные прегрешенья.

И будто бы от всех своих щедрот
Мой стон горячий превращает в лёд.


***

Рождающая семя жизни смерть,
Не так страшна, прозрачней акварелей.
Бутон цветка засох, бледней стал тени,
Опёрся на осиновую жердь.
Художник, краски, кисти, холст, мольберт –
И скатывается жемчужной пеной,
По лепесткам коралловых камелий
Сиянье капель на земную твердь.

Мир – в алом всплеске тяжести воды,
В хлопке коротком влажных отражений,
В том, что дарует Слову продолженье,
Спасая веру в жизнь от немоты.

Спасая смерть от смерти порожденья,
Самой себя… Любовью и движеньем.


***

Форели всплеск зеркальность вод рябит.
Свидетели – три бабочки, две ивы.
В вечерней синеве лазурный скит,
Гортензий фиолетовые гривы.
Бесцельно-цельным полотном лежит
Пейзаж души, сошедший светом в нивы,
И в жемчугах росы трав малахит
Кивает сумеркам благочестиво.

А я дрожу от красоты немой,
Не знающей молитвы о спасенье.
Рулады птиц – венец над головой,
И облака крыло – благословенье.

Всё, что дано – неоценённый дар,
Алтарь без жертвы, без сокровищ ларь.


***

Храм недостроен. Осень. Нищета,
В которой парк, намокшие деревья,
Ворона прохрипев: felicitа;
срывается с фонарного хребта…
А сквозь березовое подреберье
навстречу ей ненастий немота…

От встреч огарки розовых свечей,
Зонт черный на скамейке стал ничей,
забыт еще вчера, к закату ближе…

Сошли цвета с рекламного щита,
и то, что было красным, стало рыжим,
слепым в границах мокрого пятна.

И осторожно заползают тени
в глазницы окон, дом лишая зренья…


СПЯЩИЙ НА КОРМЕ   

Исчез крик чаек, шелест тростника.
Вода в цвет медной патины оделась,
И облака уже не облака –
Густая пустота в небесном теле.
Арбель уступы в синей мгле, жутка
Картина ставших шрамами расщелин,
Внезапной вспышкой в омуте зрачка
Вскипающие волнами пределы.

Треск мачт и хаотичный перестук,
Исторгнутых вмиг вёсел из уключин,
И вдруг бьёт хлёстко парус по лицу,
А может, клок упавший рваной тучи.

Но Он, спокойно спящий на корме, –
Не страх во тьме, а свет иных созвучий.


ЧЕЛСИ Мастерская скульптора

Обрубки мрамора, сухая глина.
Без головы – холодный, серый торс.
И беспорядок задаёт вопрос:
«Скажи, творец, что счастье, что рутина?
Что в напряженье сухожилий – ось
Стремления к божественной вершине?
Что в мускулах рельефных удалось
Воспеть, а что оделось в паутину?..

Какая связь творенья и творца,
Создателя и рук его созданья?
Когда не видно глаз и нет лица,
Есть лишь намёк, подтекст, иносказанье».

И глубина незнания, и боль,
Примерившего сотворенья роль.


ЙОРКШИР. Аббатство Фаунтинз

…И мирный свет проник зеркальность вод,
И был разбит на тысячи осколков,
Кричащих цветом грязно-жёлтых окон,
Кривой табличкой над мерцаньем «вход».
Кустов прозрачно-жёлтых чахлый сброд,
Не знающий в осенних склянках толку,
Стирает в лужах бледный небосвод,
И выцветшие жёлтые футболки..

Цистерцианского аббатства вид –
Крапива с бузиной, кривые арки,
И будто в глубине его дрожит
Нить, что забыли здесь седые Парки.

И камень стонет, а трава поёт:
Не изменить, не поменять черёд.


БРИСТОЛЬ. Портной из Уайтчепеля

Подкладки шёлк с намётками из мела,
Касторовое, рыжее сукно,
Засиженное мухами окно –
Не вяжутся с декабрьскою метелью.
Нас не искали, мы не захотели
Кроить себя по образу Его
Подобием в значенье всё равно,
Что будет дальше и на самом деле.

Материя, сшиваема в сюртук
Иглой судьбы, в портняжный хлам и сроки.
Не нас найдут на каменной дороге –
Клюв ржавых ножниц, паровой утюг,

Ключи, лекала и фрагменты сердца
Из Бристоля портного-европейца.


ПЛИМУТ. 21 августа 1995 года

Радиостанция на Форти-Роуд
Молчит с утра. Поэзия беды,
Давясь летучей, серой пылью, стонет,
Молясь на бирюзовый всплеск воды.
Что герб с крестом и бледною мадонной,
Густ, едкий дым, а небеса пусты?
Скажи, что делать, если смысл не понят
Оседлой жизни и простой мечты?

Какая связь с Помпеями, с Содомом,
С цитатой из Иова «…пепел на…»?
Покуда родовая жжёт вина,
И умирать уже нет сил вне дома.

А  с неба падает горячий «снег»,
Покрыв собой карибских грёз ковчег.


ДЖЕЙМСТАУН. Остров Святой Елены

Не домики – испуганные овцы
Друг к другу жмутся в складках низких гор.
Цветные ставни, бледные на солнце,
Скрипят, не смея оценить простор.
И свет просачивается в колодцы
С солоноватым привкусом тоски,
Приплывшего на бриге незнакомца,
Бежавшего от славы и любви.

В неведенье, в тюрьму из тленной плоти,
Чтоб поместить её в тюрьму земли,
Их вместе оковать тюрьмой воды
Те три тюрьмы упрятать в память соты,

В небесный улей – Иерусалим,
Которым был не дни – века томим.