Онегинская строфа. Адресные строки os

.





АНТОЛОГИЯ СОНЕТНЫХ ДЕРИВАТОВ

ТОМ «СОНЕТ ГРИГОРЬЕВА-УАЙЕТТА»
(+ 6 стр.)




ОНЕГИНСКАЯ  СТРОФА (os) – гибридная сонетная форма, возникшая в результате синтеза двух основных ветвей европейской сонетной традиции: от английского сонета ею заимствована трехчастная архитектоника с членением на три катрена и заключительный дистих, от итальянского сонета – принцип упорядоченности и вариативности рифменной схемы, при этом пушкинское новаторство заключается в последовательном использовании всех трех типов рифмовки (перекрёстной, парной и опоясывающей) в пределах одной строфы, что не имеет прямых аналогов в предшествующей сонетной практике



АДРЕСНЫЕ СТРОКИ 

(автор: Леонид ФОКИН)


ДЕКАБРЬСКАЯ СОНАТА

Все декабри, все отраженья в стёклах,
Вбирающие свет ночей и дней,
В моих слезах уже давно размокли
До состоянья «после всех дождей».

Попробуй вспомнить: кто из нас влюблённей
В рябины гроздь, и ветер вдохновлённый,

Сорвавший дверь в иную жизнь с петель,
Встряхнувший от хандры вечерней ель?

Признайся: кто был холодней в начале
Времён без дат, без оговорок «жаль»?
Кто первым научился бить хрусталь
И наливать вино надежд в бокалы?

Мы пьём себя из башен крепостей,
Из идолов незримых рубежей.


ФИНСКИЙ ЗАЛИВ (Санаторий «Дюны»)

Широкий променад в густую зиму
Вдоль берега, по серой кромке льда,
Вдоль декораций Финского залива,
В закрашенные белым города, –

До чистого листа иных печалей,
До детского альбома мглистых далей,

До синих сосен на вершинах дюн,
До разговоров с птицей Гамаюн
 
О лепестках замёрзшей алой розы,
Заснеженных дорогах и домах,
О том, что у снежинки на губах
Есть право верить радужным прогнозам

И таять, оставляя неба вкус, –
Волшебного мгновения искус.


ИНТЕРЬЕР С БУДДОЙ

И я – с полузакрытыми глазами,
И бюстик Будды на моём столе.
Танцуют тени прямо над часами
На выстуженной январём стене.

Не одобряя и не осуждая,
В окне опять мерещится Тверская,

Скрестившаяся с Невским под углом,
Врывающимся сквозняками в дом,

Колышущим бамбуковые шторы,
Мешающим понять, что здесь не так,
Откуда в мысли проникает мрак?
Душа ли стала ящиком Пандоры,

Закрытым пять минут тому назад,
Не отпустив надежду в сущий ад.


ПРАНА-ВАЙЮ

Я становлюсь одной из зимних сосен,
Одним из снежных вихрей, кружевным,
Забывшим, что недавно ныла осень,
Под сердцем утомлённым и больным.

Треск веток, скрип стволов – всё так знакомо,
Не тяжело, как прежде – невесомо,

На хвойных лапах труб печных дымок
И перебранка бойкая сорок.

Я ветра часть, сугроба-великана,
Едва заметной капли ледяной,
И я уже не то, что было мной
Ещё вчера… Скорее вайю… прана…

Обмолвленное  в вещей немоте –
Кристаллик соли на ржаном ломте.


ФЕВРАЛЬСКИЙ СОНЕТ

Не в памяти воды… А в память снега
Врастают клёны – не-деяньем зла,
Замёрзших капель в ветках обереги,
И катится серебряная мгла.

Закутываясь в ледяную ризу,
Как будто вспомнив детские капризы,

Высокий пень елового ствола
Пытается сказать, что жизнь мала.

И коротки поводья дней погожих,
Скрипучи сани, колея крива,
И к ночи тяжелеет голова,
И говорить о милости не гоже.

Тем более в застенках февраля,
От минус двадцати и до нуля.


СТЕКЛЯННЫЙ СОНЕТ

Я с чашкой остывающего чая
Исследую узоры на стекле:
Вот папоротник с белыми цветами,
Вот маска, что вчера была на мне.

Во мне не замечают человека
Смешные боги призрачного века,

Вливаясь в ледяное забытьё.
Вот на стекле забытое «адьё».

Ещё один холодный штрих прощанья,
Забыв, простив, любя и не любя.
Я проклят осознанием себя
В ущербном человеческом мерцанье.

Пусть лучше ночь сотрёт мои следы,
Достигнув совершенной черноты.


***

Найти б весы, способные измерить
Опустошенья массу и тоски
Одной души, как тысячей империй, –
Разломы чьи заполнили дожди. 

Звучание одной и той же ноты
И блеск одной и той же позолоты,

Сгорающей в октябрьских днях, листвы,
Готовые к сожжению мосты.

Чистейшая абстракция разрыва:
Тебя со мной, меня с тобой и нас
С холодным блеском равнодушных глаз,
Подталкивающих мечты к обрыву.

И ты и я – мы оба двойники
Одной ошибки адресной строки.


***

Поверх ещё не стёртых старых ссор
И примирений о любви не пишут.
Не прошлое, а будущее – вор,
Крадётся незаметно, тихо дышит.

И сквозь слова  «Мне больно», «Навсегда»
Проступит страхов тёмная вода,

Поднимет выше глаз холодный пепел
Сгоревших чувств, их ядовитый плевел.

И злую память чистого листа
Предложит воскресить в преддверье ночи,
Вписать неспешно голоса сорочьи,
Что сняты с разорённого гнезда,

С заброшенного дома, с вечной свалки
Того, что поздно, но всё ж было жалко.


***

Бросаются сугробы на стволы
Худых берёз, как белые медведи
На лёгкую добычу из-за мглы,
Что множит тени туч, а с ними – беды.

Февральской фуги бледность, зимних троп
Гнилых чащоб пронзительный озноб,

Пространство между сумерек и бездной, –
Почти поэт забытый, неизвестный.

Кочующий в днях тёмный силуэт
В кипящем белизной котле метелей.
Немыслимо, что б стал  обрётшим тело
Домашнее тепло, небесный свет.

Его как будто нет, скупые фразы –
В графитовую пыль точат алмазы.
 

***

Бесформенность ползущей в небе тучи,
Молочной пелены стоглазый тать,
Слова о счастье и надежд созвучья
Уносит вихрь, не дав им прозвучать.

Сознание ещё не отделилось
От сновидений, значит, не случилось

Напастей пагубных, худых порух,
Вой псов в ночи, не напрягает слух.

Не мчится в неизвестность таратайка
По улицам, похожим на тоннель, 
Который выгрызла печаль-метель,
И хлёсткий звук увесистой нагайки

Внутри тревоги города о дне,
В котором больше места нет весне.


СОМНЕНИЯ

Всё ближе зимы к Третьему Завету,
Всё дальше от него – и плоть, и дух.
Сравним ли снег, кружащий в тусклом свете
С нашествием на землю белых мух?

Фонарь с клюкой, аптека с рыбьим глазом,
Окно подвала дома с тайным лазом,

Сравним ли дым из труб и рябь берёз,
Лёд на реке, на улице обоз?

К обетованиям новозаветным,
К пророчествам ветхозаветным – шаг?
Невидимого Града белый флаг
И мысли о прошеньях  безответных…

И в каменных мешках глухих дворов –
Для хлама место с местом для даров?.. 
 

ИМПЕРИЯ

Табачной лавки небольшой прилавок,
Эзоповых фиоритур замки…
Кто в брюсовских «весах» не ищет славы?
«Гипербореи» не читал стихи?

От «Аполлона» и до «ницшеанства» –
Заснеженное, призрачное царство,

Урала грусть, Поволжья немота…
Соборность, тень высокого креста…

«Серебряный» расцвет – с его надрывом,
«Прекрасной ясностью», глотком вина.
Нет в слове осознания греха,
В грядущем – пыль  и затхлый дух архивов.

В нём всё смешалось, песни, ад и рай,
Ордой надежд опустошённый край.





.