никто не знает

«Никто не знает, что он там говорит сам с собой. Никто не знает, что он там делает».

Эта фраза — как закрытая дверь в конце коридора. За ней — человек. Или тень человека. Или, может быть, каждый из нас. Мы привыкли судить по фасаду: по окнам, по свету, по шуму. Но «никто не знает», что происходит внутри — ни в доме, ни в душе.

Иногда мне кажется, что он действительно «говорит сам с собой». Но разве это безумие? Или это последняя форма честности? Когда человек остаётся один, без свидетелей, без аплодисментов, без страха быть осмеянным, — он начинает говорить вслух то, что всегда звучало внутри. И тогда возникает тревога: если он разговаривает сам с собой, значит ли это, что он «не безумен» — или что он как раз единственный, кто ещё не сошёл с ума?

«На нашу улицу пришёл… поигрался с домом…» — странная фраза, как сон. Кто пришёл? Судьба? Ветер? Война? Иногда жизнь действительно «играется с домом», будто проверяя, устоят ли стены. И все, «кто его глушит», стараются заглушить шум, скрыть трещины, сделать вид, что ничего не происходит. Потому что легче сказать: «Это не надо делать», чем признать: уже сделано.

«В этом случае — а что случилось? Подыхал». Слово грубое, почти животное. Но в нём — правда о человеческой хрупкости. Мы не любим говорить «умирал», мы говорим «подыхал», когда хотим оттолкнуть трагедию, лишить её достоинства. Но смерть — не вопрос стиля. Она приходит независимо от того, религиозен ли человек или нет.

«Some religious дело… religion… Это не надо делать». В этих обрывках — усталость от слов. Люди спорят о вере, как о товаре. «Надо будет религия». Будто её можно достать с полки, когда понадобится. Будто вера — это инструмент, а не путь. Но религия не начинается с обряда. Она начинается с тишины, где человек остаётся один и говорит сам с собой — и, возможно, с Богом.

 Три попытки объяснить непостижимое. Может быть, это вера, деньги и чистота? Или жизнь, смерть и смысл? Мы всё время хотим сократить реальность до «только три», до схемы, до простоты. Потому что сложность пугает.

«Деньги, деньги. Чисто». Деньги стали новым языком веры. Мы говорим о них чаще, чем о душе. Мы измеряем ими достоинство, успех, даже любовь. «Неполучше денег» — как будто всё можно сравнить с ними. Но деньги не знают, что человек говорит сам с собой. Деньги не слышат ночных монологов. Деньги не отвечают на вопрос: «А что случилось?»

И всё же самое страшное — не в бедности и не в религиозных спорах. Самое страшное — в том, что «никто не знает». Мы живём рядом, на одной улице, слышим шаги за стеной, но не знаем, что происходит в глубине чужого молчания.

Может быть, философия начинается именно здесь — с признания незнания. С уважения к чужой закрытой двери. С понимания, что человек, который говорит сам с собой, не обязательно безумен. Возможно, он просто ищет истину в мире, где слишком много слов — и слишком мало чистоты.

И тогда остаётся вопрос: если «никто не знает», то готовы ли мы хотя бы попытаться услышать? Или нам проще снова сказать: «Деньги, деньги. Чисто» — и заглушить всё остальное?