Шар

в очереди за марками и конвертами
всегда есть кто-то,
кто покупает самый большой альбом
с абсолютно чистыми, плотными страницами.
я смотрю на его спину,
сжимая в кармане свою тетрадь —
мой бумажный щит,
мою крепость из клеточек и полей.
он берет этот белый кирпич бумаги
так, будто собирается построить из него дом,
в котором не будет ни имен, ни дат.
а я думаю о том,
как страшно и сладко
владеть этой идеальной пустотой,
которую еще не коснулся
ни один случайный жест,
ни одна черная капля чернил.
 
On попросил завернуть шар —
в красивую упаковку,
словно пряча тайну,
что не каждому дано понять.
 
Я смотрела на него —
на одежду, на жесты,
на тишину, что висела между нами,
словно плотная ткань,
черная, как ночь.
 
«Мисье, вам в какую бумагу завернуть?» —
спросила я,
словно художник, выбирающий палитру для своей картины.
 
«В черную, мадам. В черную, как ночь», —
ответил он,
и в голосе звучала не просто просьба,
а вызов,
как будто ночь — это не мрак, а сцена,
где разыгрываются пьесы жизни.
 
«Но это же мрачно», —
прошептала я,
словно боясь потревожить тишину.
 
«Работайте и не задавайте мне гнусных вопросов», —
сказал он,
словно дирижёр,
что знает, как ставить свои пьесы,
как управлять светом и тенью,
как заставить круг гипса
стать символом вечности.
 
«Пьесы?» —
спросила я,
словно ребёнок, впервые увидевший театр.
 
«Да. Пьесы жизни», —
ответил он,
и в этом ответе было больше, чем слова —
там была вся глубина ночи,
вся тайна гипсового круга,
вся магия упаковки,
что скрывает и открывает одновременно.
 
Я стояла,
глядя на этот круг,
на этот шар,
на эту ночь в черной бумаге —
и думала,
что каждый из нас —
господин с гипсовым кругом,
что каждый из нас —
автор своих пьес,
что жизнь —
это сцена,
где мы играем,
заворачиваем и разворачиваем свои тайны,
свет и тень,
ночь и день.