Белые розы в черной вазе

Белые розы в чёрной вазе —
траурные звёзды, упавшие в нефтяное озеро.
Поэт летит в никуда,
расправив бумажные крылья черновиков,
и лунная соната кодирует вечность
в двоичную систему клавиш,
где ноль — тишина, а единица — звук, пронзающий время.
 
Мир затихает к ноябрю,
сбрасывая с себя шум, как старую кожу.
И голое платье гуляет, как эхо,
по пустым коридорам памяти,
цепляясь за острые углы сожалений.
 
Спиной идут вперёд дневные дни,
глядя в зеркало вчерашнего,
а мочёные яблоки мокнут в кадке,
их морщинистая плоть впитывает сладость ушедшего лета,
готовясь стать вином забвения.
 
Их терпкий дух — форватер брошенный в прошлое.
А поэт всё летит, прошивая облака стихотворных заголовков,
его маршрут начертан невидимыми чернилами
на  палитре неба.
Чёрная ваза впитывает свет, как чёрная дыра — галактики,
оставляя от белых роз лишь призрачный аромат,
холодный пепел на кончиках пальцев.
И ноябрь за окном дирижирует голыми ветками,
исполняя симфонию долгого прощания,
где каждая пауза тяжелее свинцовой капли,
падающей в бездонный колодец sna.
 
В этом колодце отражается луна,
разбитая на осколки рябью от несказанных слов.
Поэт ныряет в эту жидкую полночь,
ища на дне рифму к слову «никогда»,
но находит лишь гладкие камни молчания.
Белые лепестки осыпаются,
становясь снегом на чёрном бархате воды,
и каждый из них — непрочитанное письмо,
отправленное в адрес, которого больше нет.
А дневные дни, пятясь, доходят до края календаря
и смотрят вниз, в пропасть грядущего января,
где мочёные яблоки станут льдом,
а эхо платья замёрзнет на сквозняке,
превратившись в хрустальный узор на стекле.
И только полёт поэта не кончится,
ведь «никуда» — это самое огромное из пространств,
заполненное музыкой, что звучит после того, как смолкли клавиши.