Житие застолья

Стол ломился. Салаты в вазах, как короны,
Гостей созвали — ни протолкнуться, ни вздохнуть.
Сидели рядом, словно в лодке без уключин,
И плыли в «светлое» зачем-то в этот жуткий путь.

За главным местом — мать, уставшая за годы,
Что сын не стал ни олигархом, ни творцом.
Рука сжимала край скатертной свободы,
Глаза горели материнским образцом:
«Сынок, ну посмотри на Сашку — он с соседней улицы,
Купил машину, дачу, вон, женился наконец.
А ты всё ходишь, словно ветер в поле дуется,
Какой же из тебя, прости Господи, отец?»

А он молчал. Он видел этот вечер с детства,
Когда слова, как мухи, бились о стекло.
И в двадцать пять он стал наследником и бедства,
И той свободы, что из сердца не ушло.

Вступила мать девушки, поджав сухие губы:
«Он не мотивирован! Ему бы только в тишине…
В его года мужик берет любые рудники и трубы,
А он всё с книжкой, как при царе, при сатане».
Девушка рядом — взгляд потухший, как вокзальный,
Где поезда ушли, а ты стоишь с одним билетом.
«Он добрый, да, — шепнула, — но фундамент реальный
Важней, чем все стихи, воспетые поэтом».

И началось. Кто говорил про знаки, курсы, школы,
Кто про «кирпичик в стену», про единственный причал.
«Учись, — кричали, — будь, как сталь, хватайся голой
Рукой за время, чтоб на век оно звучало!»
Друзья его, с хорошими часами на запястьях,
Курили в форточку, роняя пепел на паркет:
«Слушай, брат, ты просто не умеешь жить в согласье
С эпохой. Это не порок, а просто этикет».

И тут он встал. Не резко. Очень тихо.
Как поднимается вода перед грозой.
И в этой комнате, где пахло жареным индюком и лихо,
Он стал не сыном, не рабом, не биомассой, а грозой.

«Вы говорите — мотивация? — начал он негромко. —
А для чего мне рвать себя на части, как листок?
Чтоб взять ярмо на шею? Чтоб в хомут, в потемки,
И стать придатком к колесу, что крутит ваш песок?
Вы знаете, что рынок — это рынок тел?
Я продаю свой труд. Но труд мой — это время.
А время — это жизнь. И я не так уж смел,
Чтоб жизнь свою, как ветошь, кинуть в стремя.

И вы мне говорите — навык, школа, тренинг?
Но посмотрите: я рабочий. Мой ресурс —
Здоровье, руки, двадцать дней, что вечно в тесном стремени,
И сон, который я, как вор, у времени краду.
Мне говорят: учись на инженера, стань асом!
Но я учил историю. Я знаю, чем кормили.
Системе нужен не творец с горячим, чистым глазом,
А винтик. Или шесть винтиков в пыли.

Куда пойти? Где та работа, где не шило на мыло?
Где труд достоин не проклятий, а похвал?
Я вижу рынок. Там рабочих взвесили, как гири,
И продают тому, кто меньше заплатил.
А лестница? Вы правы, лестница есть, к небу!
Она ведёт наверх, где душный, спертый смрад.
Но вход туда закрыт. Там очередь из "честных", из "любезных".
Там без "своих" — ты не рабочий, ты — снаряд.

Кумовство — вот ваша лестница, пролеты, перила.
Связи — вот ваш станок, на котором ткут.
Ты можешь быть талантливей, чем эта милая
компания, что пьёт здесь, и что тебя гнетут.
Но ты не сядешь в кресло, если твой отец не слесарь,
А их отец — начальник целых двух заводов.
Им не нужны мозги. Им нужен только лепет,
Чтоб прикрывать свои пороки и доходы.

Вы говорите — дом в кредит? В долговую яму?
Вы предлагаете мне взять петлю и веревку?
Вам мало, что я в кабале у времени и срама?
Хотите, чтоб я взял в аренду свою же ношу, ловко?
Я знаю этот план: дай человеку кров,
Но только не давай ему права на остановку.
Пусть платит двадцать лет. Пусть будет вечным сном.
Пусть боится увольненья. Пусть боится каждой ночкой.
И если он захочет встать и крикнуть: "Не хочу!"
Напомните ему про долг, про срок, про срочность.
Он сядет. Замолчит. И встанет поутру.

Я не хочу быть вечным должником.
Я не хочу менять свой страх на их бетон и стены.
Я лучше буду вольным, пусть и с голым кошельком,
Чем буду спать в гробу, отделанном под пену.

Вы говорите, деньги для меня — не мотиватор?
А для чего мне деньги? Чтоб купить всё то же рабство?
Чтоб в этом мире, где любой, кто беден, — предатель,
Я стал таким же? Это мне не по сердцу, братцы.
Я не меркантилен. Да. И не мещанин.
Мне не нужна посуда, что блестит на полке.
Мне нужен воздух. Мне нужен хотя бы один
Рассвет, который я встречаю не в неволе.

Я русский человек. И в этом всё зерно.
Мне душу не измерить вашим банковским балансом.
Я вижу, как всё это скроено, сшито, сплетено,
Чтоб мы друг друга мерили не сердцем, а антифризом.
Вы навалились на меня семьей, друзьями,
Вы говорите: "Жизнь — это гонка, это спорт!"
А я вам говорю: жизнь — это поле с васильками,
Где каждый сам решает, что он возьмет в свой сорт.

Я не хочу в ваш хлев, где вместо сена — ассигнации,
Где вместо неба — потолок из ДСП.
Я лучше буду жить в своей скромной констелляции,
Где совесть — главный капитал, а не ООО "Успех"».

Он сел. Никто не выронил ни слова.
Лишь мать смотрела, прикусив губу до крови.
А за окном, где вечер опускался снова,
Мерцали звёзды — тихие, как сны, живые.
И в этой тишине, средь чайных ложек, вилок, блюд,
Где только что кипел и бился яд упреков,
Вдруг стало ясно: есть на свете дивный суд —
Не суд людей, а свет далеких, мудрых окон.

Они не знали, что ответить. Им бы встать,
Обнять его, сказать: «Прости, мы были слепы».
Но лишь молчание умело обнимать
Того, кто прав, хоть и стоит без хлеба.
А он сидел и думал о своем:
О том, что завтра смена. Встать ни свет ни заря.
И хорошо, что в этом мире, где всё вверх дном,
Есть тишина. И есть его Россия.


2026 - 13.02.2026