Господин Лимонов и Ли

Господин Лимонов,
опирающийся на трость, как на сломанную ветвь мирового древа,
нёс свою злость, словно драгоценный, но неудобный свёрток.
Его губы — тонкий мост над рекой молчания,
по которому никто не решался перейти.
Глаза — два потухших вулкана на острове Бали,
где лава застыла памятью о пламени.
Узкие плечи под костюмом от кутюр
держали на себе небосвод чужих ожиданий.
И шляпа, как чёрная точка в конце предложения,
завершала его образ, не оставляя места для вопросов.
 
А он любил Ли?
 
Ли жила одна,
и её окно было рамой для картины,
на которой тоска писала её портрет.
Она была не стара, но время внутри неё текло медленнее,
как мёд в холодный день.
Память возила её в своих призрачных экипажах
туда, где она когда-то была не одна,
где смех ещё не стал эхом.
 
Она гуляла по городу, заходила в кофейни,
где осень, рыжая бестия,
выпивала свой терпкий облепиховый пунш,
оставляя на стёклах оранжевые отпечатки дыхания.
 
И снова она возвращалась к окну,
к своему стеклянному алтарю,
и видела его —
человека, влюблённого в собственную молодость,
запертую в янтаре прошлого.
А он смотрел на неё,
влюблённую в его отражение в этом янтаре.
 
Их взгляды встречались где-то посередине,
на тонком мосту его губ,
но так и не решались сделать шаг навстречу.
 
А он любил Ли?
 
Она гуляла по городу, заходила в кофейни,
где осень, рыжая бестия,
выпивала свой терпкий облепиховый пунш,
оставляя на стёклах оранжевые отпечатки дыхания.
 
И снова она возвращалась к окну,
к своему стеклянному алтарю,
и видела его —
человека, влюблённого в собственную молодость,
запертую в янтаре прошлого.
А он смотрел на неё,
влюблённую в его отражение в этом янтаре.
 
Их взгляды встречались где-то посередине,
на тонком порту его губ,
но так и не решались сделать шаг навстречу.
 
Каждый вечер он проходил под её окном,
и стук его трости о брусчатку
был единственным языком, на котором они говорили, —
азбукой Морзе одиночества,
точка-тире-пауза.
А она отвечала ему светом лампы,
тёплым, как несказанное слово,
которое гасло с рассветом.
 
Они были двумя кораблями в ночном порту,
пришвартованными к разным причалам,
обменивающимися гудками сквозь туман.
Он носил свою злость как панцирь,
она — свою печаль как шаль.
И оба боялись,
что если снять эту броню,
под ней окажется лишь пустота,
слишком огромная, чтобы заполнить её другим человеком.
 
Так и стояли они по разные стороны стекла,
он — на улице, влюблённый в прошлое,
она — в комнате, влюблённая в его силуэт,
и между ними — лишь холодный воздух октября,
пропитанный запахом облепихи и несбывшихся встреч.