Семь дыханий Гумакерна

Когда ты окажешься в деревне Квилат, если дойдёшь туда — а дойдут не все, — ты не сразу поймёшь, живы ли здесь люди. Дома стоят поодаль друг от друга, как будто между ними прорежен лес, которого никто не сажал. Вода из колодцев пахнет не правдой и не ложью, а чем-то менее определимым — возможно, терпеливым непониманием. А собаки в Квилате не лают. Они поют.
Старика по имени Гумакерн я застал под вечер, в день Ангра. Он носил шерстяное полотнище, выбеленное солнцем, и стоял, вонзив в землю длинную палку-клюку, как если бы ждал гору, которая пообещала прийти.
— Я был в молодости забойщиком птиц, — без спросу сказал он. — Убивал молча. Не по нужде. По долгу.
— И какой это долг?
— Чтобы не страдали те, кто ест. Понимаешь?
Я не понял. Но на лице его, покрытом идущими в разные стороны линиями, было нечто такое, что не нуждается в расшифровке.
Гумакерн проводил меня в хижину. Она стояла возле водача — так здесь называют родник с серым паром, стекающий молча в блюдце из мела. Ни одна травинка не росла вокруг. По его словам, это потому, что место «уже было использовано».
Внутри пахло кедром и мечтательной дождливостью. Гумакерн поставил на стол глубокую чашу и налил туда чай из семи растений. Каждому во Квилате известно: если тебе налили молчаливый чай — останешься на ночь. Иначе оживший прядильщик тебя в бока укусит. Здесь в это верят — не как в легенду, а как в предостережение.
Он пил, склонив голову, и говорил.
— Когда я работал с птицами, меня поставили однажды на службу в Мзейте. Это на краю Его дороги. Там, где не сносятся сны.
— И суть этого места?
— Там выбирают неприметных. Тех, кто несёт внутри молчание, способное говорить.
Я хранил молчание, и он продолжил, будто сбрасывая ступень за ступенью вниз.
— В Мзейте я убивал не птицу. Точнее, не только птицу. Мне дали некую птицу, что не летает и не ходит. Она знала имя из семи дыханий. Говорили, если произнести хотя бы одно из дыханий, перестанет дуть ветер на всей земле.
— Птица умела говорить?
— Нет. Она думала. И её дыхания — это нечто иное. Это как если кто-то живёт в тебе, но ты не знаешь, где он, пока кто-то другой не позовёт по имени. И тогда ты вдруг понимаешь: тебя всегда было два. А может, больше.
Он отставил чашу. Стало ясно — начинается главное.
— Мне велели разрушить эту птицу особым способом. Через песнопелку. У нас так называлась струна, вибрирующая только на «духовных» тонах.
— Духовных?
— Таких, которые не звук, а остаток от него. Не эхо, но его жижа.
Он замолчал.
Я смотрел в его лицо, как в рельеф без записи.
— Когда струна заиграла, — сказал он наконец, — в комнате стали меняться стены. Не двигаться — меняться. Сначала расползлись пучками болот, затем выцвели, и появилась лестница из трав. Птица открыла клюв, хотя никто не дотрагивался. И стала из него исходить дымность. Не пар, а как бы тяжёлые имена. Я слышал: Аур, Шаадэ, Йемон-Бэт, Карагрим, Лэст, Унч… шестое дыхание едва не вырвало у меня сердце.
— А седьмое?
— Я его не знаю. Потому что тогда вся комната исчезла, и я очутился на просеке. А птицы не было. Только сердце болело несколько лет фосфорным светом.
Я не знал, что ему сказать. Он не требовал ответа.
— С тех пор ветер для меня — не воздух. Это имя. Оно напротив меня идёт.
Он замолчал, и я заметил под его ногами странный налёт — пыль, одинаково серая и на полу, и на подошвах. Он видел, что я гляжу.
— Это дыхание, — сказал он. — Ушедшее, но не поглощённое. То, что не было использовано.
Он собирался лечь спать. Но у двери остановился и добавил:
— Если скажут идти в Мзейте — не соглашайся. Или соглашайся — но не дыши до конца дороги.

Я ушёл утром. Из родника всё так же текла тёплая вода. В лесу пели собаки.
Много лет спустя я услышал имя из шести слогов во сне мальчика, которого диагностировали как "рожденного без воображения". Он вдруг запел. Пели в нём — не губы, а кости.
И где-то — ветер перестал идти. Но этого никто не заметил. Кроме меня.
Я знал: тогда звучит седьмое дыхание. Но не произнесу его. Потому что Гумакерн не позволил.
И правильно сделал.