Елена Кривчик. Минисборник

Елена Кривчик.
Геолог.
Выпускница МГРИ 1981 года.
http://stihi.ru/avtor/klenok


ОСЕНЬ НА УБЕ

Уже до белых мух недалеко.
После обеда небо голубое,
А по утрам туман, как молоко,
Бурлит и кипятится над Убою.

И сбрасывает листья краснотал
Задумчиво, как прикуп в преферансе.
А вот шиповник так и не увял,
Верней, зацвел по-новой. В сладком трансе

Последний шмель над розаном висит -
Наверное, не верит обольщенью,
А может быть, утратил аппетит.
Эх, пропадать такому угощенью.

Кончается сезон у москвичей,
Все МэНээСы мечутся в запарке.
А нам завозят уголь для печей,
Дизтопливо и прочие солярки.

И будем мы здесь зиму зимовать
При буровом да камеральном деле.
Баул - на стул, ботинки - под кровать,
Ну, вот тебе и дом на две недели.

Заезды на Убу по четвергам,
Безумный этот день пропащ и важен.
Полдня дороги - тряска, мат и гам,
Потом планерка по проводке скважин,

И передача дел, и толкотня,
И пикировка с мастером-нахалом...
Но это берег, милый для меня,
С шиповником его и красноталом.

...За горы с горки катится денек,
Все затихает в вахтовом поселке.
И можно углубиться в "Огонек",
Оставленный той сменою на полке,

Или зашить казенное хэбе,
С душицей заварить покрепче чаю;
Подумать о себе и о тебе -
Я знаю только то, чего не знаю.

И ты на чай ко мне не приходи,
Пока с берез не смыта позолота,
И пугалом маячат впереди
Напряги поэтапного отчета,

В котором мы ответим за козлов,
Забивших не по делу пару скважин;
Спасем рубли и метры силой слов -
Наш труд неблагодарен и бумажен.

Не приходи - пока пречистый снег
Не скроет техногенные уродства,
И по нему ни зверь, ни человек
Бесследно до балка не доберется.

Когда же устаканится вполне
Душа, и хрупкий лед повяжет реку -
Ты приходи, пожалуйста, ко мне,
Как человек к другому человеку.

И мы тогда еще поговорим,
О чем-то напрямик, о прочем  мимо...
Авось, поймет заездный пилигрим
Такого же другого пилигрима.


НА ДНЕ ЗИМЫ

Зюйд-вест, завей змеёй позёмку,
Завесь метелью дня проём!
Мы убываем в автономку
В консервном домике своём.

Повисла неба паутина
На крыше, снявшись с горних скоб.
Идёт под зиму субмарина.
Торчит труба как перископ.

Внутри судёнышка Карибы.
Бурлит движуха в камельке:
Дрова, как огненные рыбы,
Теснятся в огненной реке,

Текут янтарным рыбьим жаром,
Фонтаном мечут искр икру.
Их чешуя горит муаром.
Им смерть красна не на миру.

...На углях корчатся очистки.
В трубе Зюйд-вест лабает джаз.
И золотится в потной миске
Картофель, русский трюфель масс.

И что нам мир с его набором
Вранья, гламура и угроз? –
Когда за ближним косогором
Мир белой накипью зарос.

Ремейком сказки «жили-были»
Дрейфуем мимо берегов
На дне зимы, в зыбучем иле
Неразгребаемых снегов.

14.11.13


СЕМЕНА

Там вода солона,
там наждачна шуга,
ни покрышки, ни дна...
А мои берега
утонули... туман
от небес до воды.

И не видит секстан
путеводной звезды.

Сетку линий руки
рвёт суровый канат.
И в ночи маяки
не ведут, не манят.
Ничего. Значит тут
подрейфую пока.
Я дождусь – подмигнут
мне огни маяка.

И вернусь – чтобы жить.
Берег – мой оберег.
...А по кромке лежит
нафталиновый снег.
И земля, как скала,
тяжела, холодна.
Но весна здесь была.
И в земле – семена.

***
Спят туманы в логу,
Облака – на горе,
Снегириха* в снегу
И тайга в серебре...
Белый полог снегов,
Свет неясного дня
От друзей и врагов
Отделили меня.
От надежд и тревог,
От веселий и слёз
Снег меня устерёг,
Все следы он занёс...
Но и в царстве лесном,
И во мне, не спеша,
Там, под снегом и сном,
Прорастает душа.
И в назначенный час
Сам себе не солги –
Будут, будут при нас
И друзья, и враги!

Ледяная кора
Не удержит травы
С корешками добра,
Стебельками любви.
Ей расти и расти
Из земли и воды.
Ей дано отвести
Стынь зимы и беды.
Всем, кого я люблю,
Кем любима сполна,
Я в конверте пошлю
Семена, семена...

* гора, 2997 м над у. м.
1981г


ПЛАЦКАРТА
  Полупоэма

В плацкартном неприкаянном вагоне
на верхней полке рядом с туалетом
я изучала жизнь – односторонне.
Хотя совсем не думала об этом.

В купе катили лохи и каталы,
завгары, гастролёры, офицеры;
в СВ – цеховики и генералы.
Но мне до фени были эти сферы.

Всё было вообще тогда до фени,
ни шум мне не мешал, ни блики света.
Я кайфовала в праздности и лени
на верхней полке возле туалета.

За окончанье сессии бессонной
ночь прокутив, полдня я собиралась –
и к вечеру на шконочке вагонной,
как в сладкой колыбельке, колыхалась.

И проспала до самого Урала,
не смяв ни простыни, ни одеяла.
Наверное, я много потеряла.
Но ёлы-палы, я ж ещё не знала,

что изучаю, пусть односторонне,
здесь жизнь. Я и не думала о жизни.
Мне были страсти в Лувре и Вероне
понятней копошения в отчизне.

Очнувшись, я пила то чай, то воду,
жевала бутерброды и печенье.
А пьяный дембель шастал по проходу
в кошмарно непристойном облаченье,
но – в голубом заломленном берете,
как будто бы приклеенном к макушке.
Орали и бесились чьи-то дети,
сморкались и шушукались старушки.

Студентик ММСИ свою ветровку
набрасывал мне в тамбуре на плечи;
смеясь, родному ВУЗу расшифровку
давал: «Мы Можем Сильно Искалечить».

Он ехал на каникулы, не сдавши
хвостов. Но был с собой и миром в мире.
…А поезд всё катил нас дальше, дальше,
всё дальше по России, по Сибири…

Тайга сменялась долгими полями,
гудел металл мостов через распадки,
а станции маячили огнями –
и проводы сходящих были кратки.

Ночные разговоры были долги,
дневные сны – как радуги свеченье.
Сиделец нам показывал наколки
и пояснял их тайное значенье.

Уж дембель протрезвел, и став домашним,
совал нам свой альбом и фотки Светки.
А за окном – всё выгоны да пашни,
разбитые на шахматные клетки;

потом опять тайга зелёным валом
сквозь дыма тепловозного ошмётки…
Напротив, вход завесив одеялом,
две тётеньки сушили папильотки.

Бабулька предлагала карамельку,
молодки уточняли, как рожали,
а мужики, укушанные в стельку,
симпосион под кильку продолжали.


Вот так мы в тесноте, да не в обиде
катили по Сибири, по России.
Проводники косые в сносном виде
поддерживали быт, но не форсили.

Их звали – дядя Паша, тётя Люда,
к них была любовь в своём начале.
Ротации подопытного люда
они в упор почти не замечали.

А люди то садились, то сходили.
Исчез эксперт по лагерной наколке.
Постель измялась в хлам, и слоем пыли
покрылся мой рюкзак на третьей полке.

Я и сама грязна была, как чушка,
вся пропиталась запахом вагонным.
Сошли уже и дембель, и старушка
с религиозно-сталинским уклоном.

Потом и тот студентик-стоматолог
с перрона, под вагон швырнув окурок,
в окно мне прокричал: «Держись, геолог!»,
а я ему, шутя: «Учись, придурок!»

Он всё махал рукой, светил улыбкой,
маячил мне, пока хватало взгляда…
Он не был ни находкой, ни ошибкой,
а просто был попутчиком что надо.

Но без него я как-то заскучала,
домучивая время по минутам, –
я ж ехала от самого начала
на практику некратеньким маршрутом.

Конца путей ждала уже, как чуда,
а поезд всё тащился еле-еле…
Но наконец сказала тётя Люда:
«А ну, сдаём стаканы и постели!»
Прощайте все, сведённые в вагоне!
Я вышла на перрон. Меня качало.
…Так изучалась жизнь – односторонне.
А жизнь меня по встречке изучала.


МАЛАЯ

Родина моя родина...
Глина, песок, вода.
Дубненская болотина,
Дмитровская гряда.

Зыблется ряски патина
В старице-озерце...
Родина обязательна
В юности. И в конце.

Ясные очертания
Берега и воды.
Частные сочетания
Ауры и среды.

Где бы ни пребывала я –
Ты мне в глазу звезда!
Малая моя малая...
Больше-то мне куда?


ФОРМУЛА БЕССМЕРТЬЯ

Скоро смолкнет любовный сигнал соловья,
Откукует кукушка в бору.
Но когда я умру – это буду не я.
Значит я никогда не умру.

Я в кого-то из сущих тогда перейду:
В соловья ли, кукушку – бог весть!
Буду годы отсчитывать, щёлкать в саду,
Не заботясь о том, кто я есть.

Это если и мне, наконец, повезёт.
А ведь может и не повезти:
Стану я червячком и в куриный помёт
Превращусь, чтоб травой прорасти.

А быть может, меня в себя примет свинья,
Предназначенная на бекон.
Но из свинского облика выскользну я –
Непреложен бессмертья закон.

Снег стократно растает и руслами рек
Утечёт в океан. И в миру
Я опять нарожусь как другой человек.
И опять никогда не умру.

Буду жить я, с собою не помня родства,
Слепо радуясь новому дню.
И по зову забытого мной естества
Про бессмертье стихи сочиню.

Силясь выход найти из тенёт бытия,
Напишу я однажды к утру,
Что когда я умру – это буду не я,
Значит я никогда не умру.