Я - писатель, и, значит, или О тишине души

Я — писатель, и, значит, меня посадят.
Рано или поздно, на год, навсегда.
Что это, собственно, смыслит — писатель?
Что не покривит душой никогда?

Что не будет стучать, когда уши от стука
заложило, и молишь о тишине,
тишине души, что — по сути — мука
для меня и тех, кто дорог мне?

Я — писатель, а хочется — быть поэтом,
потому что, из пишущих, выше — поэт...
Мандельштама — в братскую при всём при этом.
А память — вечна, хоть надгробия нет...


.....

Осип Мандельштам
Мы живем, под собою не чуя страны,
Наши речи за десять шагов не слышны,
А где хватит на полразговорца,
Там припомнят кремлёвского горца.
Его толстые пальцы, как черви, жирны,
А слова, как пудовые гири, верны,
Тараканьи смеются усища,
И сияют его голенища.

А вокруг него сброд тонкошеих вождей,
Он играет услугами полулюдей.
Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет,
Он один лишь бабачит и тычет,
Как подкову, кует за указом указ:

Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.
Что ни казнь у него - то малина
И широкая грудь осетина.


Стихотворение написано четырёх/трёхстопным анапестом с парной рифмовкой.

В первом варианте стихотворения:

Мы живём, под собою не чуя страны,
Наши речи за десять шагов не слышны,
Только слышно кремлёвского горца —
Душегубца и мужикоборца

Критика

Как-то, гуляя по улицам, забрели они на какую-то безлюдную окраину города в районе Тверских-Ямских, звуковым фоном запомнился Пастернаку скрип ломовых извозчичьих телег. Здесь Мандельштам прочёл ему про кремлёвского горца. Выслушав, Пастернак сказал: «То, что вы мне прочли, не имеет никакого отношения к литературе, поэзии. Это не литературный факт, но акт самоубийства, который я не одобряю и в котором не хочу принимать участия. Вы мне ничего не читали, я ничего не слышал, и прошу вас не читать их никому другому»