нонераб

нонераб

из многих лес во многи сёла
мешки с героями ползут
чтобы столица развесёла
воинственный смирила зуд
снуёт под флагом оболочка
телесная туда сюда
и железою безмолочной
она безгрешна и горда
поодиночке ли возносит
кого под потолок в бразды
мифологемный долгоносик
окстись товарищ поостынь
упрямо струйные кумиры
в кишечном тракте земляка
употребляют атом мирный
с военным пылом мамлюка
невольник но не раб по жанру
согласных стык рубить сплеча
рождён служанкой и сержантом
на роль смесителя бренча
крадётся он из антимира
колёс шарниров и цепей
чтоб вознести ноктюрн сортирный
назло play-кастам из плебей


прогностик

...скажу  не  многим,  сужу  по  малым
и  выпадаю,  как  снег  —  усталым.
в  кромешной  тьме  прибой  перечит,
в  бочонке  дырка  —  причина  течи.
болит  бочина,  должно,  к  метели,
в  бочонке  пусто  и  пусто  в  теле.
гетеры  корни  пускают  в  недра,
эльбрус  пылает  снегами  щедро.
кому-то  нео-палим  терновник,
кому  —  инет,  а  кому  —  хреновник.
прибой  несётся,  прибой  гопочит,
дымы  отчизны  пи(ы)тают  очи.
бесспорен  рыбий  мандраж  веками,
трэксаунд  челюсти  несмолкаем.



магнитики

рядком полечь на холодильник
 магнитным поясом земель
мели-мели муку могильный
 свинцово-будничный емель
в катастрофическом просторе
 межгалактически чужды
чужды и в радости и в горе
 и в покаяньи нет нужды
тут нет нужды — слепой достаток
 метель тулуп и пугачёв
давно уж пройдены когда-то
 закат настойчив и парчёв
до дна дотла до полной воли
 в груди уликами стучат
ключи от зажиганий — сольно
 впадать в потусторонний чат


светает

Так чуток сон рассудочный, что листья,
срываясь с веток в пропасть, будоражат
шуршанием в ночи воображенье,
и думаешь невольно, что святые
вот так же тихо падают на землю,
не претендуя на величие и нимбы,
а утром вдруг накатывает вечность,
серебряным туманцем осеняя
пустующие скверы, где недужно,
по-стариковски угасают фонари.


развод

Впросонках мира не приметив,
выходишь с миром на таран.
Но, будучи похож на ветер,
в распыл стекаешь по камням.
Мохнатые тупые валунищи
на сто процентов из твердынь.
Меж ними откровений ищешь…
И не находишь! Так остынь!
Изведай твердокаменную близость
чужих тебе горячих тел,
получишь сырость и осклизлость
бракоразводно-злачных дел.
Потом воспрянешь вдруг, сосновый
почуяв жизни аромат, –
вот чудо! – все бредут с уловом,
ты – налегке. Свобода, брат!


аутодафе

Вот и костёр. И пламенеет ветер.
И будь я трижды мудр и безответен,
Я б ляпнул так:
«Да ну вас к зевсу! Или к бесу!»
Мне это, право, всё равно.
Тем, видишь ли, вино
Нельзя употреблять и жрать свинину,
А этим спины не жаль трепать,
Таская тяжеленный крест,
Про тесто спорить, класть или не класть
В него дрожжей, и мать,
Мать бога как им почитать:
Обычной жёнкой или непорочной девой.
Королевой! Считайте её просто королевой!
Я б так и ляпнул. Да кому я нужен.
Под вечер каждый – сам себе почет
и уважение с поклоном воздаёт.
Заснёт нечаянно, нажравшись до отвала.
Таких немало. Их бы на костёр.
Как нет любви – надейся,
Нет надежды – верь,
А веры нет – убей,
Себя убей и так живи.
Жди брёвнышком костра любви!


любить трамвай

Любить трамвай, покуда он живой,
такая малость рядом с величавым
желанием об рельсу головой
набатить возвращение кричалок,
к истокам продираться через лес
подъятых рук, фалангами грозящих
крылатым змеям, что наперевес
несут проникновенности образчик.
Печален затянувшийся стремглав
в глуши доистеричного трамвая.
И только вздохи сотен тысяч клав
о доблестях былых напоминают.


полнолуние

Крадёт у солнца свет луна,
но остаётся холодна.
И – однобока.
Легко привыкнуть к песне соловья,
и вот уж песня не слышна.
Зато сорока –
всегда найдётся соловью взамен,
истошным криком перемен
зайдётся.
Мы души приучаем к холодам,
и – нипочём гнилая нам
вода колодца.
На дне его – хвастливая луна –
как труп, бледна –
покоится...
Крадёт она у солнца белый свет,
а нам – до кражи дела нет.
И – солнцу...


утренний кофе

одними снами жить – уродовать натуру
так утром тёмным одичалым и безвольным
я думал вспоминая всё подробно
нет запахов но есть рожденье плоти
нет звуков точных есть пурга словечек
которая беззвучно верховодит
и так всё явственно так ощутимо
во сне и так недостоверно утром
когда подхватишься невольно верить
лишь снам одним из натуральной жизни
а днём – смеяться остаётся только
над несусветностью всемирного порядка
по мановению которого теряешь
любимых и находишь нелюбимых
и любишь их как любят разве воздух
за то что без него жить невозможно


таим протест

Таим протест...
Но как же быть с трудом,
что пруд прудит и празднует фиесту,
когда задышит первоклассник подо льдом
угрюмых взглядов горожан,
       под крест
спешащих спины по утрам подставить?
       И кто же тут вопросы задаёт?
Идёт процесс,
       процесс идёт,
       заест,
заест процесс фиесту, челюсти сведёт
в зевке как в зёве
       гуга-
       гига-
       байтном.
Дыши, малец, дыши, пока лебёд-
КА поднимает веки копирайтно…



лицеприятие

..несбывчивость тугая – прелесть обещаний –
обетований гениальных чудо-снов –
новинки манят и предшествуют изгнанью
из жизни твердокаменных жрецов
и жриц любви – священные коровы
закланья ждут на алтаре конца
или начала вдохновений новых –
в миг прорастания из памяти лица –
прорыва из безликости к обличью –
черты проступят наперво штрихами –
пропорции чеканные – земные – обналичить
в эскизе полусонном мастера летальных
местоимённых дней эпох столетий –
а там – глядишь – уже и лик готов –
вон зритель щурится узреть намереваясь
незримое – и видит пустоту...


морковный сок
 (рецепт)

чего уж проще – не пролить ни капли
       сперва помыть потом скобля почистить
ни слёзки не пролить – держаться молодцом
       почистить измельчить добавить мёда
держаться друг держаться из последних
       чуть соли бросить – кончиком ножа
врагам всегда гляди в глаза с улыбкой
       метните пряностей – для запаха – не горьких
с улыбкой принимай угрозы даже пытки
       со тщанием перемешайте подавите
не бойся тело убивающих души же
       морковка вскоре пустит сок оставьте
не могущих убить но вместе с телом
       оставьте до утра в холодном месте
бывает и душа в давильне вязнет
       чуть свет – под пресс – нектар по капле
из тела с жизнью изойдёт угаснет
       наполнит чашу истинным блаженством


чужды

Какая радость, право, в жизни той,
где рвут и мечут
мясо человечье?..
Подставьте тазик – истечёт Христом
зарезанный вчера предтеча...
Вечер –
труп дня без головы...
Свят-свят!
Нам раздадут приправу для облаток...
Сладок
дух мяса, подгоревшего в огне...
Извне
четыре всадника
влекут нас в муть расплаты...
Матом
нечистую, увы, не пригвоздить...
Распни!
Распни его! Оскаленные рты...
Чуж-ды...


заявление накануне

Очинивая карандашик оловянный,
скажу вам, не чинясь, вам, безымянным,
кому я, может быть, почти что сам не свой
и кто меня за ключик разводной
в своих суетах принимает,
скажу вам так:
ни бронированный мирок глазниц,
ни горбыли цыбастеньких блудниц,
ни соты чинности, ни ладненький блеск-лоск,
ни музычка уветливых стрекоз
меня, клянусь, не блазнят, не влекут.
Храм-подиум съедобен, но не сытен,
рубины похоти – что кровь на простыне,
век покаяний – словно пьяный нытик,
с протянутой рукой - к толпе - окостенел.
Подачек мёд - мнит - слаще будет крови...


так-тик

Мне приснился топор на стене,
он качался... тик-так...
Я не стал его слушать - сорвал
и порушил всю мебель в квартире.
Кто-то плакал в углу,
то ли женщина, то ли ребёнок.
Хоть и жаль, я не стал утешать.
Нынче жалость, пожалуй, не в моде.
– Здесь теперь нам не жить, – я сказал. –
Поднимайся, айда на свободу.
Бил ногами обломки шкафов, кресел, тумбочек –
бывших моих домочадцев.
И скрипели они, и кусали мне ноги.
Их потуги, однако, предсмертные были напрасны.
Через час мы пробились и вышли наружу.
Тут внезапно мой сон отключился.
Навалилась плитой темнота,
и казалось, что больше уже ни вздохнуть, ни уснуть...
На стене я увидел топор.
Напевал он: тик-так...
Я не стал его слушать...


крылатое лицо

коленка с кулачок
милее перемен
чьи крылья больно хлещут по лицу
коленки перемен
раздвинуть проще мне
чем крыльями ресниц беду смахнуть
ресницы высоты
впиваются в глаза
и тяжелеет взгляд из-подо лба
крылатое лицо
на туловище пса
кидается убоину глодать


китч

Чакры и мантры, сутры и были
утром камазы грузили - тем жили,
а плоскодонки, паяльники, веки
чувственно жаждали близости, неги,
с кочек болотных зигзаги скрипели
о прямизне, белизне, чистотеле...
Всех бы собрать да в распыл, но стерильно.
Вышла бы славная вязкости пыльня...


спаситель

Он – безымянный, молчаливый, хрупкий, тонкий,
В глазах его – сухой и жаркий полдень
Застыл в испепеляющем зените.
Спаситель!
Никто уже не помнит точно дату,
Когда он в осажденный город въехал,
Но все послушно каждый божий день на представленье
С детьми, с родней под вечер собирались.
На фоне памятника сборщикам налогов
Он про Марию пел и нараспев читал стихи,
Пока старательно и добросовестно под ногти
Прислужники вводили ему иглы.
Он видел с высоты прельстительных подмостков,
Как люди важно и достойно насыщались.
Он их любил – отцов дородных, матерей, подростков,
Они ему несчастными казались.
Он думал даже от чего-то их спасти…


клавиатура

Человечность только человеку и понятна,
да и то не каждому… Досадно!
И под куполом всегда роятся мысли,
да клавиатура – дура – вдруг зависнет.
Купол – в храме, храм стоит отдельно
от компьютеров, что очень даже дельно.
Но не запредельно! И не запретить
личико возлюбленной в иконке сотворить.
Так рождается сикстинская Мадонна,
ибо верить – значит быть влюбленным.
Или ослепленным?.. Черт их разберет!
Программистов, то бишь. Напролет
ночь промаяться над образом экранным
и обволокнуться томной, как нирвана,
и душистой, как рождественская елка,
дымкой ее платья… Мало толка
в мегабайтах, если веры нет…


рекобег

Чёрен  день,  да  и  ночь  не  бела.
Век  зернист,  что  икра  нерестова.
Из  широкого  каждого  лба
В  мир  глядит  его  первооснова.
Тёмен  снег  и  вода  не  бела.
Год-скосырь  чернобок  и  подпален.
Из  российского  всяка  угла
Целят  в  яблочко  чада  опальны.
Чёрен  чай,  а  трава  зелена.
Добела  очищается  знамя.
Не  светла,  не  черна  белена
Одуряет  нас  белыми  снами.
Чёрен  день,  да  и  ночь  не  бела.
Бьётся в берег морская волна...


квиты

думаешь,  это  стекло  в  тебе  говорит,  прощай,
сколы  миров  разлучая  с  твердыней  защитной  раскраски? —
нет,  мой  мальчик,  так  чай  сочится  сквозь  поры  стекла —
прохватывает  скворешни,  фаланги,  в  самую  мякоть  струится —
там,  где  птенцы  суматошливо  роют  самость  гнезда,
верят  отцам,  ищут  их,  ждут  среди  шума  и  гама  империй —
слышишь?  стук-перестук  молоточков  по  стёклышкам  дня —
неодолимо  и  нежно  мир  наполняется  музыкой  жизни,
трепетом  крыльев,  надеждой  на  волосок,  на  грошик,  на  гран,
на  спасение  смысла  —  нет  его,  скажешь?  —  прости-прощай
значит,  пора  мне,  сынок,  сквозь  поры  стекла  просочиться...


пнём

всё тpава гoвopишь
тpын-тpaвa гoвopишь
нe кишмиш тaк плoхиш
ты сo днa говоришь
тут рeкa в oблакa
смотришь ты вполглазка
и крепка и сладка и как жизнь воровска
и как смерть свысока
говоришь ты реке
налегке вкоротке в стебельке в кулаке
сжав последний глоток
прыг-поскок под мосток
да и в сток
возвернёшься в париж
(ну допустим в париж)
и в париже на чистом французском сгоришь
я останусь в пустом
во дворе под кустом
двуязычной болезни симптом
а потом
всё травой зарастёт
и рекой всё зальёт
трын-трава поплывёт на восток под мосток
да и в сток
во дворе пустота
ни травы ни куста
я останусь в своём
ностальгическим пнём



лёгкая-нелёгкая

и встану на четыре лапы
на четырёх отправлюсь вплавь
подводной лодкой космоплавной
чтобы найти посёлок лав
на том возможно где-то свете
со мной на встречу выйдет павл
пиф-пав мы скажем альфа-бете
она откликнется пиф-пав
из вертоплётов хлынут ниндзи
держа оружие в зубах
и все какие были жизни
у нас немножечко бах-бах
вернусь тогда с того на этот
прямоходящий белый свет
и с ветки прыгая на ветку
вам прочирикаю привет
когда же взрывом небо вскроет
небрежно вихрями крутя
дойдёт до всех что мир устроен
как погремушка у дитя
и благородные монады
склонятся молча надо мной
кому всего и было надо
зарыли чтобы в шар земной


бритва оккама

мир так же прост как вечно стар
жестокостью добра
сначала видишь лаки стар
затем – блеск топора
и где-то так промеж трущоб
порой взгрустнёшь с хлыста
и стареньким тряся ружжом
трусишь хандру хлестать
тут червь и ждёт во всей красе
за рюмкой рюмку в рост
зачем же нежатся в росе
кому удел – компост
бескраен ад кругами зла
всерьёз – не до игры
в десятом круге жгут дотла
тех кто сжигал миры
бряцать всегда бренчать везде
настёгивая круп
ещё не раз пропасть звезде
под топориный руб.


бруствер
 
...допустимо ли стать монахом
неизвестным читателем библии
наловчусь погребаться и прахом
посыпать чьи-то головы или
умудриться на плаху вне времени
можно впрочем и репкой на вытяжку
подружить постижимо ли (временно)
гомерическое с градокитежным
ну а после рожна ли какого
напитаться романами Кафки
и процессом крутым протоколить
на задворках стальной переплавки
шашки наголо! вскроем рутину!
кровь на кровь — обменяемся братья!
побратимо ли необратимое?
обратимо ли брата проклятье?
ни курлы ни му-му не расслышать
в засекреченной санкт тише-гладии
водопадать придётся всё выше
чтобы речь беспрепятственно ладить
и...


погружение

Физиономии,
Достойные кисти Босха,
Обступают меня, чтобы выпить мозга
Из пригоршни твёрдой,
Называемой черепом.
Нате же, пейте! Ополовиньте похеренный,
Семижды семьдесят раз кипячённый
Чефирный напиток,
До самых печёнок
Пробивший внутри протяжённые русла,
Иногда — заболоченные, заскорузлые,
Иногда же, как трубы иерихонские,
Оркеструют развалины тысячезвонскими,
Салютообразными залпами лавы,
Чтобы каменья на мёд переплавить.
Впрочем, и мёд превращается в лужу,
Если обрушить
Тонны воды.
Выплыть бы, выплыть бы, выплыть бы
В день золотистый с цветами в росе,
Ласточкой взмыть
В свободном падении
Вверх к небесам вознестись
И — проснуться
Где-то во дне,
На глубине...