Экземпляр

На полках Достоевский и Куприн
Ему шептали: «В бездне есть алмазы!»
Он верил, что средь грязи и витрин
Найдёт объект для жертвенной экстазы.

По «Яме» изучив порочный круг,
Вообразив себя почти пророком:
Мол, вырву я из этих грязных рук
Ту, что была отмечена пороком!

Он точно знает: «вызов», «час», «отель»,
Он видел прайс её в ночной Москве,
Но классик нашептал, что грязь — купель,
И нимб зажёг в дурацкой голове.

Ему плевать на шлейф, что следом тянется
Из сотен саун, сальных рож и драм.
Он верит: «Муж придёт — и всё исправится!»,
В борделе возводя свой личный храм.

Марш Мендельсона бьёт по барабанам,
Он в ЗАГС привёл её — Тверской звезду.
Набит его бюджет сквозным карманом,
Но он хрипит: «Я душу ей спасу!»

Она в фате, привычно «держит спинку»,
Клиентов бывших ловит взгляд в толпе.
А олух рад — он верит в ту картинку,
Где Соня Мармеладова в чепце.

Он руку жмет, видавшую немало,
И верит в силу обручальных уз.
Москва лицо брезгливо искажала,
Глядя на этот странный «брачный груз».

В его бреду есть логика одна:
Мол, мать в семь лет её толкнула в бездну,
И в том, что пьёт она теперь до дна,
Винить её — лишь вскрыть вину возмездну.

На том матрасе кровь доселе сохнет.
Он в этом видит «право исцелять»,
А совесть — та пускай в углу издохнет,
Чтоб не мешала «ангела» спасать.

А СМИ Эпштейном бредят в лихорадке,
Смакуя ужас в том особнячке, —
У нас страшней бывали «распорядки»
С клеймом «продам» на детском кулачке.

Штамп в паспорте — как орден за безумье,
Он в жены взял «рабочую пчелу».
В глазах — любовь, в мозгах — лишь скудоумье,
В награду СПИД и сифилис в тылу.

Ремарк молчит, а жизнь берёт своё,
Штамп в паспорте не вытравил привычки.
Он тащит в дом прогнившее бельё,
Сгорая добровольно, словно спичка.

Он не герой, а просто слабый шут,
Чья святость пахнет потом и изменой.
Пока его «святую» снова ждут,
Он дома ждет... с покорностью отменной.

* по мотивам книги Э.Максимовского «Проститутки Москвы».