Arlequin...

«Любовь — это разрыв в порядке мира».
— С. Вейль

С ума сошёл однажды бедный шут,
Когда влюбился страстно — не по чину, —
Не зная, что безумием сочтут
Его любовь… без видимой причины.

И билось сердце, как табун страстей,
Что вырвались наружу — бесконтрольно…
Сомненья, страх — копытами коней
Растоптаны и стёрты в пыль невольно.

Хотел сломать размеренности строй,
Беспечней стать, чуть-чуть… и легковесней,
Но мир — оркестр, где каждый звук — иной, —
Лишь множит эхо, вторя старой песне.

Мне неизвестен пьесы эпилог.
Страницу с корнем вырвали рукою…
Остался арлекин не одинок?
Иль проиграл навек дуэль с судьбою?

Как тот несчастный шут — и я влюблён
В того, кого любить никак не должен…
Та женщина — одна на миллион,
Всего одна… наверное… быть может…

Но трижды прав той пьесы персонаж,
Чей мозг безумье, как собака, гложет…
Когда влюблён — за страсть ты всё отдашь…
Иной финал не может быть возможен…

август 1996

Обратная тяжесть числа
31 августа 2024

Числа обладают памятью плотнее нашей. Особенно те, что отмечены горем. Они перестают быть метками на временной шкале, становясь точками притяжения для любого смысла, оказавшегося рядом. Тридцать первое августа – одна из таких чёрных дыр. Я поставил эту дату под стихами машинально, ещё в девяносто шестом, думая лишь о календарной формальности, о границе между августом и сентябрём. Но оказалось, я подписался под чем-то большим, чем мои собственные строчки.

Я написал о «бедном шуте». А пришла Она. Сначала – как странное смущение, будто в комнате, где я перечитывал старое стихотворение, вдруг изменился воздух. В нём появилась нота, которой раньше не было: смесь ночной прохлады, речной сырости, бензина и чего-то неуловимого – горьковатого нарцисса, ландыша, кожи. Diorissimo. Запах, который она выбрала для себя. Запах, ставший для миллионов таким же публичным достоянием, как и её улыбка, но всё ещё хранивший в себе тень чего-то частного, не для всех.

Я не думал о ней тогда, в девяносто шестом. Но её история – Париж, девяносто седьмой, последний август – настигла мои строки позже, как неумолимое доказательство от противного. Моё «не по чину» было игрой в диссонанс. Её – реальным вызовом самой архитектуре власти. Я играл в шута. Её шутовство стало приговором. В мире, где каждый должен знать своё место, её желание быть просто женщиной, а не символом, сочли безумием. Система способна переварить любой порок, кроме одного – отказа от роли. Актриса, срывающая парик на глазах у зала, подрывает веру в сам спектакль. Такую актрису не освистывают. Её стирают.

Все мои метафоры в её реальности обрели плоть и кровь. «Табун страстей» стал табуном мотоциклов папарацци. Её чувство не вырвалось – его выставили на всеобщее обозрение и превратили в сериал с еженедельными продолжениями. «Копыта коней» – это шины, потерявшие сцепление с мокрым асфальтом туннеля Альма. А «пыль» – это конкретная пыль: бетонная крошка, осколки стекла, частицы краски.

«Страницу с корнем вырвали». Я думал о тайне, о недосказанности, которая очаровывает. Но есть и другой способ оборвать историю – вырвать страницу с таким усилием, что рвётся не только бумага, но и ткань переплёта, и нити, скрепляющие листы. Остаётся не намёк, а рваная рана. Зияние. Эпилог – это не слова, написанные после. Это сам звук разрыва. И наступающая тишина — не пауза, а новое вещество, густое и непрозрачное. Оно заполняет лёгкие, как бетонная пыль туннеля. Оно становится воздухом, которым мы дышим.

«Остался арлекин не одинок?» В ту ночь в Париже не было арлекинов. Была женщина, которую лишили даже права на одиночество. Её одиночество стало публичным сервитутом. Она погибла не наедине с собой. Она погибла в компании собственного медийного двойника, созданного системой, которую она пыталась покинуть. Она разбилась, убегая от собственного отражения.

И тогда понимаешь. Строка «Иной финал не может быть возможен» – это не поэтическая вольность. Это – внутренний устав системы, её непреложный закон. Любовь «не по чину» – не ошибка, а диверсия. Покушение на сами основы мироустройства. И система отвечает не эмоцией, а холодным расчётом. «За страсть ты всё отдашь» – это не о жертве. Это о предъявленном счёте. Поэтапно. Сначала – титул. Потом – приватность. Затем – репутация. Далее – безопасность. Когда вычитать больше нечего, взимают последний платёж – сам факт существования. Смерть в туннеле – не трагедия. Это – бухгалтерский баланс, сведённый к нулю. Окончательный расчёт за несколько недель счастья, похищенных у протокола.

Теперь эти два текста – лёгкий, воздушный сонет и тяжёлая, как свинец, история – намертво спаялись. Они стали двусторонней тканью. С одной стороны – вышитая метафорами вуаль. С другой – шрамы от столкновения с реальностью. А между ними – дата. Тридцать первое августа. Не день в календаре. А состояние мира. Атмосферное давление, при котором лето не переходит в осень, а резко обрывается, и наступает не новый сезон, а вечный туннель. В его дальнем конце мерцает не свет, а лишь отсвет фар от машины, которая никогда не доедет.

Я не писал о ней. Но написанное мной оказалось чертежом её судьбы. Её история – не частный случай. Это – доказательство теоремы. Эксперимент, показавший: мир устроен так, что подлинное человеческое чувство в нём является формой самоубийства. Что «иной финал» невозможен не по воле судьбы, а по железной логике великой Машины, перемалывающей живое в символическое. Сопротивление этому процессу карается полным уничтожением.

И тридцать первое августа – это день ежегодной сверки часов. Когда тиканье секундомера сливается с затухающим гулом мотора в бетонной трубе. И в осеннем воздухе повисает вопрос, на который нет и не будет ответа:

Что перевешивает в итоге – мерный бой курантов над дворцом или последний, сбивчивый удар сердца в разбитой машине?

И почему расстояние между ними – ровно та дистанция, которую нельзя преодолеть, но которую нельзя и не пытаться преодолеть. Даже зная. Зная наверняка, что иной финал, в самом деле, невозможен.

А запах – горьковатый нарцисс, нежный ландыш – медленно, неохотно рассеивается в потоках холодного воздуха. Последнее свидетельство. Память о том, что под всеми титулами, под всеми трагедиями и фронтовыми сводками новостей была – просто женщина. Которая любила духи с цветочным букетом. И хотела быть счастливой. Просто счастливой. Что и оказалось самым страшным, самым недозволенным преступлением перед лицом системы, для которой счастье – не цель, а статистическая погрешность.

P.S.
1 сентября 2024

На самом деле всё проще и сложнее.

Я понял это только сегодня, первого сентября, на рассвете, когда закончил писать тот текст. Когда от слова «рифма» на губах осталась только горькая соль.

Потому что рифма — это и есть та самая система. Не метафора. А её первичная клетка. Её фундамент. Тот самый закон парности, на котором держится всё: король и королева, муж и жена, причина и следствие, вопрос и ответ. Перекрёстная схема — это каркас мира. Красивый, неумолимый, мёртвый. Он не терпит сбоев. Он требует, чтобы каждое «я» нашло своё «ты», а каждое «сегодня» — своё «завтра». Но что, если «ты» — это не пара, а пропасть? Что, если «завтра» — это туннель без выхода?

Я писал это стихотворение, пытаясь встроить в идеальную схему сбой. «Бедный шут» должен был рифмоваться с «эпилогом». Но не рифмовался. Между ними пролегла пропасть в целую жизнь. Я думал, что играю с формой. А на самом деле я пытался изнутри, из самой сердцевины языка, взорвать тот самый принцип, по которому живёт и язык, и мир за его пределами.

Она погибла не в ДТП. Она погибла от несоблюдения рифмы. Её жизнь была выверенным стихом. Рождение — замужество. Принцесса — наследник. Долг — исполнение. А он — Доди — оказался тем самым нерифмующимся словом. Анапестом в ямбической строке. Сбоем в марше. Система не может этого допустить. Она либо насильно подберёт рифму (изгой, скандал, позор), либо вымарает строку целиком, чтобы не портила гармонию целого.

Её вымарали.

«Иной финал не может быть возможен» — это не о чувствах. Это — грамматика власти. Синтаксис, не терпящий исключений. В мире, где у всего должна быть пара, одиночество — смертный грех. Нерифмующаяся строка — угроза всему тексту.

И теперь я вижу. Моё стихотворение было не пророчеством. Оно было симптомом. Той же болезни. Попыткой высказать невысказываемое внутри самой системы высказывания. Протащить хаос через шлюзы строгого размера. Это удалось. И не удалось. Потому что система всегда сильнее. Она либо ассимилирует бунт, превратив его в красивую метафору, в «поэзию». Либо уничтожает носителя.

Она выбрала второй вариант для неё. Для меня — первый. Мои строчки остались. Стали текстом. Красивым, грустным, безопасным. Их можно анализировать, цитировать, вздыхать над ними. Система переварила их, как желудок переваривает кость, обернув её в мягкую ткань смысла.

Вот и вся разница между шутом, который играет на сцене, и шутом, которого за сценой убивают. Оба говорят правду. Но один делает это в рамках спектакля. Другой — выходит за кулисы, где правда уже не роль, а приговор.

Мои строки — это кулисы, оформленные как сцена. Её смерть — это сцена, ставшая кулисами для всего мира.

А ключ — всё тот же. Рифма. Если ты слышишь, как твоё сердце бьётся не в такт этим ровным, правильным строчкам — ты уже на пути к выходу. К той самой тишине за последним тире. Где нет ни рифм, ни пар, ни систем. Только холодный, чистый, невыносимый звук твоего одинокого дыхания.

...Единственного, что по-настоящему твоё. И за что, как выясняется, спросят больше всего.

Но даже в этой тишине — слышишь? — пробивается шёпот нарцисса. Тот самый запах, что когда-то наполнил комнату, где я перечитывал старое стихотворение. Diorissimo.

Он возвращается не как воспоминание, а как материальное свидетельство:
— капля аромата на холодном стекле;
— тень цветка в складках забытого платья;
— едва уловимый след на кончиках пальцев, будто я только что коснулся лепестков.

Этот запах — единственная нить, связывающая:
— мир системы (где всё должно рифмоваться) и мир чувства (где рифма — лишь случайность);
— текст, ставший «красивой метафорой», и жизнь, стёртую в пыль туннеля;
— моё безопасное слово и её невозможную правду.

Он напоминает: под всеми титулами, под всеми строфами, под всеми законами парности — была женщина. Не символ. Не строка в чужой поэме. Не сбой в системе.

Она — как этот аромат:
— неуловимый;
— хрупкий;
— непреложный.

И в тот момент, когда кажется, что система победила — поглотила, переработала, вымарала, — нарцисс шепчет:

«Я существовала.
Я любила.
Я пахла».

Так запах становится последним сопротивлением: не криком, не протестом, а тихим, упрямым присутствием. Он не требует рифмы. Не ищет пары. Не подчиняется законам. Он просто есть — как память, которую нельзя полностью стереть.

А я, автор этих строк, остаюсь с парадоксом:
— моя рифма спасла меня (превратив боль в поэзию);
— её нерифмованность стала приговором (сделав мишенью системы).

И между нами — этот запах. Мост из молекул и воспоминаний. Последний след, который не поддаётся вымарыванию.

P.P.S. Даже когда все слова сказаны, нарцисс продолжает цвести где-то в темноте.

А.Л.