Тьма на Трынде, или Передоз счастья

Ксас стоял в рубке и тупо смотрел в чёрное полотно иллюминатора. Не на звёзды — они мелькали точками, раздражали. А в саму пустоту. Вспоминал.

Это было не про тоску и не про страх. Это был яркий свет. Физический, обжигающий. Первая высадка, планета у дикого, необузданного солнца. Молодой космодесантник, в которого ещё не въелась вечная грязь космопортов, а броня пахла свежей краской, а не потом и гарью. И этот свет… круглые сутки. Жёлтый, яростный, невыносимый.

Встроенные нейронные адаптеры не справлялись. Они сходили с ума от переизбытка. И вместо того чтобы гасить, начали качать. Выбрасывать в организм реки эндорфина, дофамина, серотонина — всего, что должно означать «счастье», «удовольствие», «эйфория».

Он плясал. Не потому что хотел. Потому что тело само рвалось в пляс, в дикий, неконтролируемый брейк, верхний и нижний, на песке, под палящим диском. Он смеялся, пока не заходился хрипом. Обнимал товарищей, пока те не отбивались. Чувство счастья не отпускало. Оно было как удавка из шёлка — красивая, мягкая, смертельная. Он был счастлив до тошноты. До ужаса. До желания вырвать себе эти адаптеры когтями.

Потом была победа. Мерзкие жуки (или те, кого так назвало командование) сгорели. Космостанция реабилитации. Тихие, приглушённые коридоры. И…

Спать хочется. Просыпаться — не хочется.

Он включал все лампы в каюте на полную. Белый, холодный, стерильный свет. Но того, того упоительного, оглушающего «па!» уже не было. Только скучная, серая тяжесть за веками. Свет как наркотик. Ты подсел на передоз солнца, а теперь тебе не хватает даже фонарика. Ты — сломанный аппарат для получения радости.

И теперь, на «Трынде», глядя в ту же самую тьму, из которой когда-то вырвалось то проклятое солнце, он хмыкнул:
— Так почём свет в конце тоннеля?..

Арчи, чей голос всегда был холоднее вакуума, ответил без колебаний:
— Да ни по чём. Надень скафандр и выйди к свету.

В этой фразе не было ни сочувствия, ни иронии. Только констатация факта. Свет есть. Он там, за иллюминатором. Это не метафора надежды. Это физический объект — звезда. Подойди и возьми. Если сможешь вынести. Ведь ты уже знаешь цену.

Эжения добавила своё. Не глядя на него, перебирая какие-то микросхемы:
— Ксас… я тебе и рачков с той стороны океана… и мегахронографов… и жидкость для привлечения… а ты дохнешь.

Её голос был ровным, но в нём дрожала та самая усталость — усталость от того, кто упорно тянется к огню, хотя уже обжёгся дотла. Она готова была дать ему всё, что может заменить тот свет: экзотику, точность времени, химию чувств. Но он бы всё равно дох. Потому что ему нужен не заменитель. Ему нужен тот самый, яростный, убийственный передоз. И этого она дать не могла. Никто не мог.

Ксас обиделся. Иррационально, по-детски. Он не кричал. Он просто закрыл все чакры. Хотя прекрасно знал, что у киборгов, собранных из имплантов, брони и озлобления, никаких чакр нет и быть не может. Это был жест. Бессмысленный и гордый. Последний бастион самоуважения — «я могу перекрыть то, чего у меня нет».

И в наступившей после этого тишине, Арчи тихо, почти задумчиво, спросил:
— А есть ли чакры у киборгов?

Вопрос повис в воздухе. Он был не про анатомию. Он был про саму возможность. Может ли машина, собранная для войны, иметь тонкие энергетические центры? Может ли тот, кто пережил передоз вселенского счастья и теперь медленно угасает от его отсутствия, иметь что-то вроде души? Или «чакры» — это просто красивое название для сломанных нейронных адаптеров, которые до сих пор, спустя годы, ноют по тому самому, яркому, смертельному свету?

Ответа не последовало.

Тьма накрыла Трынду. Настоящая, физическая. Кто-то (возможно, тот же Ксас) вырубил аварийное освещение в рубке. Остались только тусклые огоньки панелей и холодное мерцание звёзд в иллюминаторе.

Никакого света в конце тоннеля. Только тоннель. Бесконечный. И воспоминание о том, как однажды, в его начале, было так ярко, что хотелось умереть от счастья. А теперь хочется просто умереть. Или заснуть. И не просыпаться.