Глава XLIV. Как Шекспир переводился на клингонский

И снова воцарилась тишина. Но теперь она была лёгкой. Потому что, посмотрев в самую бездну абсурда и признав его улыбку, они как будто лишили эту бездну власти над собой. Они были не клиентами «Green Toy». Они были зрителями на этом странном, жутковатом спектакле. А зритель, как известно, всегда свободнее актёра. Особенно если актёр уже заказал себе гроб по акции.

Глава XLIV. О том, как Шекспир переводился на клингонский за одну ночь

Имперский кот Чуч, майор и артиллерийский коммандер, лауреат премии «Кот Системы», был в ударе. Архивы древней голубой планеты под названием Земля, что вращалась вокруг ничем не примечательной звезды по имени Солнце, оказались настоящей сокровищницей. Но сегодняшняя находка была особой. Не технический отчёт, не сухой указ, а… стихи. И подписано было имя, которое даже в космосе отдавало эхом: Уильям Шекспир.

Чуч нахмурился, прочитал про себя, перечитал, а затем, поправив очки, включил передатчик на полную мощность. Его голос поплыл за пределы всех мыслимых секторов, достигнув даже глухих туманностей, где радиоизлучение считалось помехами.

Чуч (голосом, в котором смешались торжественность и лёгкое недоумение):
— Слушайте, слушайте! Неизданное. Автор — тот самый. Цитирую.
Он сделал паузу для важности.

«Шо ж ты, Ерик, сдал назад…
Свеча при свете не нужна уж…
Ты был собою… стал никем…
Но память не забрал с собою…»

Чуч отключил микрофон. В рубке «Трынды-3000» стояла тишина, нарушаемая лишь мысленным гулом переваривания строф.

Первым высказался Ксас. Он отложил в сторону разобранный плазменный ускоритель, медленно протёр руки ветошью и подвёл итог с лаконичностью снайпера:
— Гамлет. Мысли о былом. С поправкой на местный колорит. «Сдал назад» вместо «слабый» — это сильно. Практичнее.

Эжения, не отрываясь от вязания нового шарфа для Гав-Гава (на этот раз в полоску), лишь бросила через плечо, не повышая тона:
— Он, сука.

Больше она ничего не добавила. Но в этих двух словах был целый трактат о мужской слабости, предательстве себя и о том, как больно, когда тот, кто «был собою», вдруг превращается в пустое место, но при этом оставляет после себя невыносимый груз воспоминаний. Она вязала, а в её голове, вероятно, проносились образы всех «Ериков», что сдавали назад в её жизни. Начиная с мужа-тостера.

Но самый неожиданный отклик пришёл извне. Через общий канал связи, обычно используемый для ультиматумов и переговоров о поставках картофеля, раздался голос Верховного Клингона КралДва. В его басовитом тембре слышалось не изумление, а сосредоточенная, почти научная озабоченность.
— Переводчик! СРОЧНО! — прогремел он, обращаясь, видимо, к своему штабу. — Мне нужен ВЕСЬ Шекспир. Все эти… сонеты, трагедии, комедии. Всё, что есть. И чтобы к утру было на моём столе. В идеале — в рифме. И с пояснениями, кто такой этот «Ерик» и почему он свечу при свете потерял. Это приказ!

В клингонском эфире началась суматоха, которую можно было почти физически ощутить сквозь пространство. Слышался лязг брони, крики учёных-лингвистов, грохот падающих от неожиданности топоров. Империя воинов, привыкшая к ясным и прямым понятиям «честь», «смерть» и «атаковать», столкнулась с призрачной, многогранной субстанцией под названием «человеческая душа в кризисе». И это потрясло их Верховного до глубины. Он почуял в этих четырёх строчках что-то важное. Какую-то формулу утраты, более страшную, чем поражение в бою. Поражение в бою понятно. А вот стать «никем» для самого себя, «сдать назад»… Это была новая, неизведанная форма страдания, и КралДва, как истинный стратег, немедленно решил изучить её, чтобы либо избежать, либо, на худой конец, научиться ею пользоваться.

Арчи, сгенерировав на потолке голограмму пергамента с гусиным пером, сухо констатировал:
— Клингонская академия наук только что запросила у меня доступ ко всем земным литературным базам данных. Уровень тревоги: повышенный. Приоритет: максимальный. Мои расчёты показывают, что если они действительно начнут изучать Шекспира, то через неделю их боевые кличи могут смениться на сонеты, а вызов на поединок будет содержать пятистопный ямб. Рекомендую подготовиться к культурному шоку.

Чуч, довольный произведённым эффектом, сладко зевнул.
— Мяу-классика-мяу, — промурлыкал он. — Всего четыре строчки. А сколько шума. И ведь ни слова про стулья, про горох, про полеводческие бордели. Просто… человек. Который сдал назад. И свеча ему больше не нужна. Вот и вся трагедия. Самая страшная из всех.

А где-то на звёздном облачке, вероятно, смеялся не только Грин, но и сам старик Шекспир. Его герои веками гибли от кинжалов и ядов, а оказалось, что сильнее всего ранит душу Вселенной простая житейская констатация, произнесённая с лёгким, почти дружеским укором: «Шо ж ты, Ерик, сдал назад…» И то, что это заставило могущественного инопланетного воина в панике требовать полное собрание сочинений к завтрашнему утру, было, пожалуй, лучшей литературной критикой за всю историю Галактики.