Эпизод

Согласно грёзе из воспоминаний,
навязчивой, я тоже в оный день
по лестнице сбегал за Эвридикой,
чтобы она со мною поднялась,
но вышло так, что эта Эвридика
лет двадцати не этого хотела:
она принадлежала не себе,
и отрицала спуски и подъемы,
пролёты лестниц в уличной пыли,
историю Ромео и Джульетты,
предпочитая где-нибудь внизу
порхать ночною бабочкой, светясь
улыбочкой, при этом озаряя
в неё влюблённых. Кажется, она
однажды всё же делала попытку
преодолеть четыре этажа,
и в мир войти, который был другим,
который не был попросту способен
свести с ума и в небо вознести,
найти своим несчастьям оправданье,
и даровать покой.
В ней что-то было, делая красу
по-своему безгрешной и невинной,
с какой-то точки зрения, она
действительно невинна и безгрешна,
поскольку знать о том, что есть другой
на свете путь – одно, совсем другое –
не знать об этом, не предполагать,
не чувствовать, что завтра в Эвридике
проснётся добродетель Магдалины.
И в чем вина красавицы? Скажу,
в её беде орфеи виноваты,
пленившие красивыми словами,
игрою на кифаре, нарциссизмом,
с фамилиями женщин в паспортах,
они, умея выгадать момент,
как корабли уставшие от бури
в приветливую гавань заходили,
но в том и дело, что не насовсем,
но в том и дело, что земные бури
однажды затихают, но, увы,
тогда уже совсем не до небесных.