Кровавое солнце в месяце Януарисе

Кот Чуч, имперский инспектор второго класса читал старые  архивы... И опять наткнулся на неизведанное... А наткнувшись, всегда делился с экипажем включая Интерком на всю Галактику...
Поокуратор смотрел на Солнце... В закате,  оно было кровавым..
Кровавое солнце в  месяце Януарисе было страшным... в месце Тевет, таким же страшным... Без разницы, как звать этот месяц, думал он помешивая угли в жаровне.   А лазутчики уже доносили... в далеком селении окрестили мланденца.   После той Звезды. . Которую все видели... и падали ниц...
Ну,  что же,  - думал Прокуратор...  Младенец вырастет и я, ему передам Империю... Много ступеней и ему предстоит... и мне..  На вершине и встретимся...
Там они и встретились... Вершину звали Голгофа..  но об этом никто еще не знал...
Галактика  молчала, молчал Ксас, Клингоны, Эжения и Арчи тоже молчали...
И только космопес Гав... сказал Гав...
И понеслась....
А на звездном облачке тихо посмеивался Грин...

Глава XXXII. О чём звезды говорили с прокуратором у жаровни

Мартовское солнце, а может, и январское — без разницы — тонуло в омуте за Иродовым дворцом, и тонуло оно не золотом, а густой, запекшейся кровью. В месяце тевете, что ли, или януарисе — всё едино — такое солнце сулило одну лишь беду.

Прокуратор Иудеи Понтий Пилат сидел у жаровни, и угли в ней были холодны, как его мысли. Он помешивал их концом меча, и думал. Думал о том, что невыносимо болит голова, и боль эта — навеки. Думал о том, что уже донесли: в Вифлееме, в одной дырявой пещере, окрестили младенца. После той звезды, что зажглась над городом Давидовым и перед которой падали ниц и мудрецы, и скот. Звезда погасла, а ребёнок остался.

«Ну что ж, — размышлял прокуратор, не отрывая взгляда от кровавого диска. — Растёт. Вырастет — и я передам ему эту проклятую империю. Не торопиться надо, не гнать. Успеет взойти по всем ступеням: нищета, сомнения, толпы, ученики, предательства… Много их, ступеней. Ему — восходить. Мне — дожидаться его здесь, на вершине власти. И там, на самой верхней площадке, мы с ним и встретимся. Обязательно встретимся».

Так сидел прокуратор в тот вечер, и не знал он, не ведал, что вершина, на которой суждено им встретиться, уже имеет имя в вечности. Имя той вершине — Голгофа. Но сие было сокрыто от него, как сокрыто будущее от всех людей, одержимых властью и болью в висках.

А на звёздном облачке, которое только что было той самой Вифлеемской звездой и уже готовилось стать чем-то иным, тихо посмеивался неизвестный литератор. Он потирал руки, довольный. Ибо он-то знал, чем кончится эта встреча на вершине. И знал, что самое страшное и самое прекрасное в этой истории — не крест, не кровь и не копьё центуриона. А то, что прокуратор, мучимый вечной болью, дождётся своего подсудимого, выйдет к нему по лунной дорожке и скажет наконец то единственное, что может сказать палач своей жертве: что разговоры о власти и истине будут продолжаться вечно, и что он, прокуратор, теперь будет ждать его всегда.

Галактика над дворцом Ирода молчала. Молчали и ангелы, и демоны, затаив дыхание. Молчал, задумавшись, даже кот Чуч, отложивший в сторону свою подшивку. И только космопёс Гав, не обременённый знанием великих текстов, сказал, просыпаясь:
— Гав…
И понеслась по коридорам дворца, по будущим векам и галактикам, вечная, как боль прокуратора, мысль о встрече. О той самой, последней встрече на голой, каменистой вершине, где решаются все споры и где прощаются все долги.