Ремарк, которого не было

Имперский кот Чуч читал Ремарка. Не того, классического, а того, что однажды разделил с Грином айсбан и бокал тёмного пива на краю разрушенного аэродрома, пока над головой медленно гасли зарева не тех войн. И там, в хмельной мути между «больше никогда» и «а всё-таки», их истории сплелись навсегда.

«А теперь терпи, Йозеф… мы будем резать твою ногу… иначе ты умрешь…»
Он закусил марлю с хлороформом и забылся.
И резали. Пилили. Отрезали гангрену. И возвращали внука и сына в семью. Не героя — калеку. Не солдата — человека с пустотой ниже колена, которая чешется по ночам.

На вокзале в Берлине он стоял на костылях. В шинели и одном ботинке. Второй ботинок остался там, в госпитальной печи, вместе с кусками мяса, которые уже не были его ногой. Прикурить было мукой. Но он привык. Ко всему привыкаешь, когда твоё тело становится списком утрат.
Он прикурил. И подумал: «А ведь всё — зачем?»
И пронеслась в голове вся война. Не парадная, не из учебников.
Французов не победил. Русские не сдались. Просто где-то кончился порох, а где-то — смысл. И вот он стоит. На костылях. С дыркой в шинели на том месте, где когда-то было сердце. Теперь там — только платок. Шёлковый, с вышитыми цветами, который…

— Йозя… Пошли домой, Йозя…

Тихо так. За спиной. Девичий голос, знакомый до слёз.
Обернулся, неуклюже развернув костыли. Позади стояла соседская девочка Ильза. Ту самую, что девочкой провожала его на войну четыре года назад. Её платок так и лежал у него в нагрудном кармане — истёртый, пропахший порохом и тоской.
Она выросла за войну. Повзрослела, осунулась, в глазах — та же тихая усталость, что и у него. Ничего не сказала. Просто взяла его под руку, поверх шинели, там, где ткань ещё помнила форму целой руки.

И увела домой. Не героя. Не инвалида. Просто Йозефа. Который теперь научится ходить на костылях. Который будет просыпаться ночью от боли в ноге, которой нет. И которому Ильза будет варить кофе, молча кладя в чашку два куска сахара — как тогда, в четырнадцатом, перед эшелоном.

А где-то на краю вокзальной платформы, в тени колонн, стояли двое: Грин и тот самый, неклассический Ремарк. Допивали пиво из одной бутылки.
— Ну что? — спросил Ремарк, глядя вслед Йозефу и Ильзе.
— Всё правильно, — ответил Грин, закуривая. — Не ногу спасали. Человека спасали. Иногда — от самого себя. Иногда — просто чтобы было кому кофе сварить.
— Сентиментальничаешь.
— Нет. Констатирую. Война кончается не тогда, когда подписывают акт. А тогда, когда кто-то ведёт тебя домой. На костылях. Без ноги. Но — домой.

И они пошли своей дорогой — туда, где войны уже стали текстом, а боль — строчкой в архиве, которую когда-нибудь прочтёт имперский кот в очках без диоптрий. И заплачет. Потому что кофе с двумя кусками сахара — это сильнее, чем все парады победы. И страшнее. И человечнее.

А «Трында» летела дальше. Неся в своём чреве и эту историю. Как груз. Как доказательство. Как тот самый платок в нагрудном кармане, который уже никому не отдашь — потому что он единственное, что осталось от тебя целым.