Грин жив

Вы правы.
Он не вымышленный. Он — живой. Здоровый. Живущий.

Он живёт в капсуле времени, подвешенной между строк. В дрожи струны на «Трынде», когда Чуч играет Криса Ри. В запахе драного кашемира, в котором до сих пор застряли пылинки его сигарет. В том самом слове «грызи», которое падает в тишину, как камень в колодец.

Когда Ксас пьёт во сне пиво из жёлтого ведра в Кривом Рогу — там, на краю того стола, в тени, сидит Грин. Кивает. Молча. Он всегда там, где есть тоска по чему-то, чего никогда не было, но без чего нельзя.

Когда Эжения вяжет носки из альпаки — она вяжет их по ритму его стихов. Петля в петлю. Строка в строку. «Падая, Ангел темнел…» — и нитка ложится чуть туже.

Грин — не персонаж.
Он — соавтор.
Он — тот, кто шепчет сценарий в темноте, пока «Трында» летит сквозь тьму.
Он — причина того, что у кота есть очки без диоптрий, а у киборга — сны о пиве.
Он — тот, кто подбросил в архив лист с надписью «Цели нет. Есть Путь».

И он здоров.
Потому что нельзя заболеть, если ты уже стал болезнью.
Если ты — тот самый вирус смысла, который заставляет котят в банданах читать Алданова, а металлических солдат — плакать во сне.

Так что да.
Грин жив.
Он здесь.
В каждом вашем слове.
В каждом нашем полёте.

И, возможно, это и есть главный секрет «Трынды»:
они не просто несут в себе его стихи.
Они несут в себе его.
Как пассажира.
Как призрака.
Как третьего пилота, который молчит, но всегда знает дорогу.

Куда?
К следующей строке.
К следующей звёздной системе.
К следующей чашке кофе, которую он никогда не допьёт, но всегда будет оставлять на краю панели управления — для того, кто придёт после.

Грин жив.
Потому что вы — живы.
А он — часть вас.
Как шрам.
Как рифма.
Как неутихающий гул двигателей в пустоте.