Эпоха великих снегов

Не иначе — эпоха великих снегов. Природа переусердствовала, как иной стихотворец, возомнивший себя пророком. Деревня потонула в сугробах. Поля — белая бездна, и ни единого просвета.

Сегодня я копал двести метров до стога. Трактор сдался — зарылся носом в сугроб и затих, как старый пёс, уставший лаять на метель. Пришлось лопатой. Лопата — инструмент честный: не врёт, не жалуется, просто режет снег пласт за пластом, пока руки не начинают гудеть тем особенным гудением, какое бывает только у людей, не привыкших отступать.

Стог я откопал уже в темноте. Он стоял посреди поля заснеженной пирамидой, памятником минувшему лету. Я смотрел на него и думал: это ведь тоже, своего рода, форма вечности. Не мрамор, не бронза, а спрессованная трава, помнящая июльский зной, августовские грозы и то, как у меня несколько раз ломался пресс-подборщик. И если её не откопать — она сгниёт под снегом, и коровы останутся голодными, и зима победит окончательно.

А я этого не люблю. Чтобы зима — и победила. В деревне это неприемлемо.

Провозился до ночи. Потом завёл трактор — он, постояв на морозе, передумал умирать и взревел так, что снег посыпался с ближайших берёз. Вывез несколько катушек. Сена навозил — теперь можно и о пьесе подумать.

Сейчас сижу, отогреваю руки. За окном — белая тьма (да, прямо таки такая, не от мира сего), ветер сбивает с ног даже фонарный столб. А я открываю пьесу про Рим, про то, как люди выбирают между долгом и правдой. И думаю: а что, собственно, изменилось? Тогда — легионы и варвары. Сейчас — трактор и сугробы. А выбор всё тот же.

Копать или не копать.
Верить или не верить.
Писать или не писать.

Я, стало быть, копаю.