Танки в Париже. В соавторстве с ИИ

Танки двигают сумерки ближе к огням,
Витражи расписные неслышно дрожат,
Задымленным рассветом рисуется храм,
В отдаленных районах сирены молчат.
Танки современные:
мощь, боекомплект,
и броня бесценная,
супер-интеллект.
Огни отражаются в лужах дорог,
И слышатся вздохи тяжелых сапог,
В цепях электричества скрыт силуэт,
Бездомно Париж ожидает рассвет.
Лебедем белым застыл на горе Сакре-Кёр.
Крыльев осколки укрыли монмартровский лед.
В храмовом сердце пока не погашен костер.
Звон колокольный еще ультразвуком поет.
Скользят силуэты по стенам и крышам,
Тяжелые матрицы давят печать,
Но где-то внутри это город всё слышит,
И чрево Парижа не может молчать.
А танкисты все парни бывалые,
Нацепившие новую форму.
Оставляя старую на привалах
Европейских городов непокорных.
В глазах отражение прошедших побед,
Забытая форма природе под стать.
Выходит колонна в рассветную дверь,
Где голый Париж и военная рать.
Парижане вышли на балконы,
В руках стирая тонкие смартфоны,
Которые синеют на ветру,
И что-то какофонят удивленно.
Под шелестом пальцев тревога и страх,
На фото мелькает холодная сталь,
И галльский петух на последних сносях
Надрывно кричит в ошалелую даль.
Но только об этом не знают в Лионе,
Марселе, Тулузе, Гренобле, Тулоне.
Не знают с тех пор как пруссаков
следы печатались прямо у сенной воды.
Забытая боль, растворённая в прошлом,
Взвивается в память и будит вину.
Но там, за холмами, живёт простодушие,
И старенький колокол рвет тишину.
Марш-бросок.
Всё движется как надо.
Постепенно крутится земля.
Танковая первая бригада
смяла Елисейские поля.
Траки стучат на проспекте пустом,
Цепью врезая истории след.
Город застыл, замороженный сном,
И начинается новый рассвет.
Париж, урони скобяную подругу,
Безумный Эйфель новым веком забыт.
Она тут чужая на зелени юга.
Свободе не нужно стальных пирамид.
Свобода взлетает, теряя оковы,
Дыханием ветра сметая покой.
Стальные гиганты проходят и снова
Париж остаётся навеки с собой.
А танки грохочут, меняются траки.
Меняет запчасти музей Помпиду.
И взором бездомной побитой собаки
бездумно взирает у всех на виду.
И снова в витринах дрожит отраженье,
Касаясь бронёй старых улиц и стен.
В толпе ожидание, страх и смятенье,
Париж погружается в каменный тлен.
Воздух гарью фонит, скунсом движется смрад,
Но внезапно решили танкисты,
Что им кодекс велит возродить аромат,
Ведь они же в душе флейвористы.
И фабрик парфюмерных килотонны
Обрушились на местные салоны.
И ветром по улицам, пряно и тонко,
Смешалась шанель и остатки бензина,
Париж задыхается в новой колонке.
Холодный асфальт. Боковая витрина.
Парижанки завизжали от восторга,
Так как женщин возбуждают оккупанты
И насильники любого сорта,
Источающие в воздух ароматы.
Танкисты зовут парижанок к столу,
В бокалах играет янтарный наряд.
Фуа-гра и сирень плывут по полу.
Тяжелые шторы степенно дрожат.
И снова мещанских традиций повеял мотив.
Париж ты опять возродился, свободу убив.
Надменно в витринах мелькает уют,
Шуршат занавески, как встарь, невпопад.
Зеваки в столетнее небо плюют,
Свободе Париж как обычно не рад.
А танки продали в мятежный Иран,
Пока их броня не успела остыть.
Танкисты женились на местных мадам
И стали на фермах гусей разводить.
История учит лишь тех кто остыл
И тех кто навеки утратил покой.
Париж на все это давно положил,
В приятном томлении любуясь собой.