Тихие падали с неба

  Луна над деревней Чернобор была не просто светилом. Она была старым, слепым богом, который выкатывался на небосклон и заливал все своим молочным, больным сиянием. Свет этот не освещал, а обнажал: корявые тени домов становились длиннее и злее, шрамы на коре вековых сосен — глубже, а тишина превращалась в осязаемую, плотную субстанцию, в которой шелестели несуществующие шаги.
 В такую ночь из дома на окраине ушла Агата. Не убежала в слезах, не вышла по делам — именно ушла. Бесшумно, босиком, в одном тонком платье, цвета забытого вина. Она шла через спящий огород, мимо покосившегося колодца-журавля, который скрипел от любого ветерка, но сейчас замер, будто притаился. Её бледные ступни не оставляли следов на холодной росе.
 Все в Черноборе знали, что с Агатой не всё в порядке. Не в том смысле, что была безумной или простоватой. Нет. Она была слишком цельной, слишком тихой. Её глаза, цвета тёмного янтаря, видели не просто людей, а словно считывали узоры на их душах. Она знала, кто из соседей носит в сердце старую злобу, а кто тайком плачет по ночам. И от этого знания веяло ледяным одиночеством. А ещё с ней случались «отсутствия». Она могла замереть посред разговора, уставившись в пустоту, а потом сказать: «Падали тихие падали с неба. Один сейчас умрёт». И вскорости кто-то в деревне действительно умирал — старик от сердца, молодая женщина в родах.
 Лес за окраиной не был дружелюбным. Это было царство мохнатых елей, чьи лапы цеплялись за одежду, как пальцы дряхлого старика, и кривых берёз-самоубийц. Но Агата шла, не колеблясь. Она шла на зов, который слышала не ушами, а всем своим существом. Это был низкий, вибрирующий гул на грани тишины, зов боли, тоски и древней, дикой ярости.
 Она вышла на поляну, которую местные обходили за версту даже днём. Здесь земля была покрыта пеплом и чёрными, скрюченными пнями — след старого пожара. И в центре этого мёртвого круга стоял Он.
 Это не был монстр из сказок. Это была сама тень, оторвавшаяся от земли и принявшая форму. Высокий, сгорбленный силуэт, покрытый шерстью, что впитывала лунный свет, вместо того чтобы отражать его. Когти, похожие на изогнутые обсидиановые клинки, глухо стучали по обгорелой земле. Морда была вытянутой, зубы обнажены в беззвучном рыке, но глаза… глаза были человеческими. Полными такой бездонной муки и осознания своего ужаса, что от них хотелось выть вместе с ним.
 Агата не остановилась. Она шагнула в круг пепла.
 Зверь вздрогнул, как от удара. Его могучая голова повернулась к хрупкой девушке. Из горла вырвался предостерегающий рёв, от которого с ветки сосны осыпалась хвоя. Он сделал шаг вперёд, угрожающе вытянув когти.
 — Тише, — сказала Агата. Её голос был похож на шёпот падающего пепла. — Я знаю тебя. Ты тоже слышишь, как падают тихие.
 Зверь замер. Его человеческие глаза сузились, в них мелькнуло недоверие, замешательство. Он снова зарычал, но теперь в этом звуке было больше вопроса, чем угрозы.
— Они шепчут мне имена тех, кого коснётся твоя лапа, — продолжала она, медленно приближаясь. Пепел оседал на её бледные пальцы ног. — Они показывают мне твою боль. Боль от того, что ты помнишь. Помнишь своё имя. Помнишь тёплый свет в окне. Помнишь, как оно — быть человеком.
 Слово «человек» словно опалило его. Он отпрянул, выгнув спину, шерсть стала дыбом. Но он не нападал.
 — Они называют тебя Леон, — произнесла Агата, и в её голосе впервые дрогнула струна — не страха, а странной, горькой нежности.
 Это было имя. Имя, которое не звучало здесь десятилетия. Имя юноши, пропавшего в лесу в такую же полнолунную ночь много лет назад. Имя, которое было выжжено из памяти деревни, как и эта поляна — огнём.
 Призрак человека в звере вздрогнул. Из его пасти вырвался стон, смешанный с хрипом. Он опустил голову, огромные плечи содрогнулись.

— Луна заставляет тебя вспоминать не только ярость, — шёпотом сказала Агата, теперь уже стоя в двух шагах от него. Она могла чувствовать жар, исходивший от его тела, слышать тяжёлое, прерывистое дыхание. — Она заставляет вспоминать всё. И это невыносимо. Я знаю.
Она медленно подняла руку. Не для защиты. Ладонью вверх, как будто подносила что-то невидимое. В её янтарных глазах отражалась не луна, а какое-то иное, глубинное свечение.
— Дай мне свою боль, Леон. Дай мне то, что ты слышишь. Я унесу это.
 Он посмотрел на её тонкую, почти прозрачную руку. В его глазах бушевала война: зверь против призрака, инстинкт против памяти. И вдруг, с тихим, похожим на сдавленный плач, звуком, он коснулся её ладони своей мордой. Шершавой, горячей, живой.
 В тот миг поляна изменилась. Не физически, но сущностно. Тихие падали с неба — те самые, о которых говорила Агата. Невидимые глазу хлопья отчаяния, обрывки чужих кошмаров, эхо заглушённых криков. Они всегда витали здесь, на этом проклятом месте. Агата видела их как серебристую пыль, оседающую на всё живое и неживое.
 И сейчас они потянулись к ней. Не к зверю, а к ней. Словно нашёл свой сток подземный ручей. Они впитывались в её кожу, наполняли её, и от этого её платье словно потемнело ещё больше, а в глазах вспыхнули и погасли далёкие звёзды.
 Зверь — Леон — выпрямился. Напряжение, дикая ярость, клокотавшая в нём, стала спадать, словно отлив. Его формы стали менее чёткими, шерсть будто слилась с тенями. Он снова посмотрел на Агату, и в его глазах теперь была не мука, а изумление и тихая, невыразимая скорбь.
 — Я буду приходить, — сказала она, и её голос звучал уже иначе — чуть глуше, словно нагруженный тем, что она вобрала. — В каждое полнолуние. Чтобы ты не забывал совсем. Чтобы тихие падали на меня.
 Он кивнул, едва заметное движение своей могучей головы. Потом отступил в тень старой, обгоревшей сосны и растворился в ней, будто его и не было.
 Агата осталась стоять в круге пепла. Она подняла лицо к слепой луне. На её щеках блестели не слёзы, а что-то похожее на росу, но гуще и темнее. Она повернулась и пошла обратно к деревне, такая же тихая, такая же загадочная.
 На следующее утро в Черноборе нашли тело старосты, человека жестокого и алчного. Он лежал в своей постели с застывшим выражением безмолвного ужаса на лице. Врач развёл руками — остановилось сердце.
 А Агата сидела у своего окна и смотрела на лес. В её руке она держала клочок тёмной, грубой шерсти, которая таяла на солнце, превращаясь в чёрный пепел. Она знала, что староста был следующим в списке тихих падающих. И что теперь Леон, оборотень, проклятие этих мест, будет ждать её. Ждать девушку, которая была не ведьмой, не святой, а чем-то иным — хранилищем чужих тайн и проводником в мире, где реальность истончалась, как лунный свет, обнажая древние, дикие истины.
 И она знала, что следующее полнолуние наступит скоро. А с ним придёт и новый груз тихих падающих с неба. И новый виток их странной, мистической связи — священника без паствы и падшего ангела в обличье зверя.