Пряха Рассветов и Поэт

В лабиринтах полночных туманов, где тени скользят, как угри,
Спит избушка на курьих ногах, что костями земли стучит.
На границе забытых миров, где река обрывается в бездну,
Ведьма прядет свою пряжу из лунного серебра и звездной известки.
Ее волосы – дым над кострищем, в глазах – колдовская тоска,
А вокруг ее домика бродят лишь эхо да тихая мука.

Но однажды, сквозь чащу колючую, продираясь сквозь папоротник и хвощ,
Заблудившийся, юный и дерзкий, в ту пущу ворвался поэт.
Он искал не богатства и славы, а слова, что как птицы в зените,
Что летят к солнцу, тают и снова в его глубине зарождаются.
Он пришел к ее порогу с пустыми карманами, но с грудью, полной огня,
И сказал: «Напои меня звуком, пока не рассеялась ночь и не стала ясна!»

Она взглянула – и время споткнулось. Не было страха в его очах,
Было море, в котором тонули все ее древние чары и мрак.
Он не видел в ней злую колдунью, ворующую рассветы для пряжи,
Он увидел ту вечность, что спит под ресницами самых печальных.
«Глупый мальчик, – промолвила тихо, – ты пришел за своим же проклятьем.
Я спряду тебе рифмы из паутины, но станешь ты в них запутанным пауком».

И взяла серебро паутинок, росу с паутиновых кос,
Каплю крови у совы бессонной, что видит мир навыворот и насквозь.
Добавила шепот ручья, что течет в подземелье к корням великана,
И три слезинки феникса, что помнит начало всех времен и желанья.
Замесила на углях костра, что горит, не сжигая поленьев,
И сплела ему новые струны" вместо жил, вместо нервов, вместо жалких вен.

«Вот, – сказала, – твой дар и потеря. Каждое слово теперь будет болью,
Каждый сон – только продолжением бдения в этой проклятой хвори.
Ты увидишь, как плачут созвездья, и услышишь, как корни земные поют,
Но тебя будут люди считать безумцем, твой разум они отвергнут».
А сама не поняла, отчего у нее задрожала рука,
И в котле ее чаро-мутном заплескалась волна горяча.

Он же, выпив тот отвар колдовской, не вскричал, не упал на песок,
А припал к ее темной ладони, как к источнику первых уроков.
«Боль – это лишь краска, – прошептал он, – а безумье – пристань для тех,
Кто доплыл до края карты, где кончается страх и названья для вещей.
Я спою тебе песню такую, что задрожит гранитная грудь твоей башни,
И из щелей прорастут орхидеи, что пахнут надеждой и тайной».

И запел. Он пел не о ней, он пел о том, что она забывала:
О рассвете, который ласкал ее окна тысячелетия назад;
О том, как она, еще не ведьма, а девочка с веткой рябины в руке,
Загадывала на лепестках ромашки простые, земные жребии;
О том, как смеялась, не зная цены ни полету совы, ни привороту,
И как первый костер ее сердца был светел, высок и не знал поворота.

И случилось "чудо" без заклятий, неожиданное для них обоих:
Замолчали болотные духи, затаив в камышах колдовской свист.
В ее волосах дым рассеялся, проявился простой каштановый цвет,
А в глазах, где горела тоска, вдруг блеснула роса, словно свет.
Камни избушки тихо запели, гулом глубоким, как мать-земля,
И сама избушка, вздохнув, повернулась к нему, к свету, к полям.

«Перестань, – закричала она, – я не та, о ком твои глупые сны!
Я давно продала свои грезы за власть над глухой тишиной!»
Но поэт уже видел, уже понимал – под личиной столетий и зла
Жила та, что когда-то искала не власть, а "любовь" без начала.
И его каждый звук, каждая буква, что падала, будто жемчужная слеза,
Не колдовала, а "отмывала" ту девушку из темного зеркала глаз.

И ее слезы вдруг потекли, не испаряясь у губ в хрустальный смех,
А струясь по щекам, как дожди, что смывают налеты с камней и с грехов.
«Я боюсь, – прошептала ведьма, – я не помню, как быть без защиты,
Без зловещих знаков на двери, без костра, что от любви меня скрыл».
А поэт ей в ответ: «Я научусь колдовать заново, только не тьмой,
А рассветами, что мы с тобой будем встречать над сырой муравой».

И взял он ее за руку. И рука не вырвалась. И тишина
Была полной, как чаша до краев, но в ней не было больше дна.
Туман расступился, как занавес, и дорога легла, как струна,
И ушли они вместе туда, где кончается старая луна.

А избушка, оставшись одна, пустила корни, стала просто сосной,
Что шумит
на ветру "историей", неправдоподобной и странной, но той,
Что живет в каждом слове, в шепте листвы, в каждом искреннем стихе,
Напоминая, что даже в душе"ведьмы" спит девушка, ждущая поэта в своей глуши.

И что самая сильная магия – не в речах на забытом языке,
А в том "взгляде", который увидел тебя настоящей сквозь пелену и тоску.
И в том "слове", что, как ключ золотой, поворачивается раз — и настежь
Распаханы все засовы, все чары, что сердце стерегли в каменной чаще.
И теперь их шаги — это рифма, что сложила сама себе вечность,
Где не будет «конца» и «начала», а лишь "длинное-длинное" настоящее.

Их следы прорастают цветами, что светятся в темноте, как стихи,
Их дыхание – ветер, что носит не пепел, а семена одуванчиков.
Он ей шепчет сонеты, где каждая строфа – признание в новом открытьи,
А она для него заваривает не зелья, а чай из липы и мяты.
И ночами, когда он пишет, она не прядет свою пряжу из тьмы,

А с улыбкой, дрожащей и робкой, поправляет ему угол страницы рукой.
Так они и живут на краю всех карт, в измереньи, что сами создали,
Где у "ведьмы" в глазах — отраженье рассвета, а у поэта в строках — ее "сила".

И их мир — это вечный полет двух птиц в небе, где нету границ,
Где стирается прошлое, будто ненужный набросок карандашом.
Их любовь — это новый заклинанья начало, где главный рефрен —
«Навсегда», прозвучавшее раз и навек поселившееся в их сердце.