Эпос о Дон Перегрузе и летней эпифании

Отчыпыжин, отчихрыжин,
Надавил на себя как на тюбик с остатками зубной пасты,
в гости к нам пришёл — Дон Перегруз.

Как снег на морозе трещали твои кости,
но ты не слышал,
потому что в голове у себя вещал.

Дон Перегруз, какой к чёрту арбуз? 
Твоё тело кричало, как могло, 
тебя домой звало.

Не по девочкам бы тебе ездить, 
да и не в кабак бегать, 
не в работе утопать, 
да не по магазинам ярким бродить.

Невозможно его утолить —
он Дон Перегруз, жесток,
потому что ты надавил на себя, как мог,
да и как не мог тоже на себя надавил.

Почему?
Да не твоя вина это вовсе.
Смотри — на улице лаял мопс.

И пудель кричал тебе: 
«Куда прёшь? Куда ты идёшь?»

Бежал, бежал ты, не понимая, 
бежал ты, бежал ты, 
но остановлен могучим спазмом в кишках.

У тебя даже сон в стихах.

Дон Перегруз снимает шляпу 
и садится за стол.

С тобой пить чай? 
Ну что ж — ухмыльнёмся 
и нальём ему целую кинцуги-кружку.

Ох, сейчас бы подружку! 
Шепчет уставшее существо.

Но почему же так чувственно его хочется, 
когда я перегружен?

Дон Перегруз.

Мне так бы хотелось тебя отправить за дверь 
и сказать, что ты не нужен. 
Но раз ты тут — давай посмотрим друг другу в глаза.

Разве ты не видишь, 
как на щеке у меня заблестела слеза?

Ну что же со мной? 
Может, печаль, а может, я горевал? 
Боже, как неприятно.

И это они назвали Нирваной.

Ох, какой в броню я весь, словно рваный. 
Еле лежу, словно на иголках, 
а Дон Перегруз ухмыляется, 
орёт музыкой, орёт металлом из студийных колонок.

Он, Дон Перегруз, за столом ухмыляется, 
а я с грелкой на матрасе, 
моё тело валяется, 
а разум мой бродит где-то между Лондоном и Парижем.

И я всё думаю: 
где же это провидение свыше?


Уж то никто не придёт меня спасать,
Шепчен Дон, 
и придётся самому себя выручать. 
Ну что же… 
Вот я и выдохнул.

Вот я и выдохнул — 
семь пядей во лбу, 
но всё же где-то, 
тайком, 
я страстно желал ухватить звезду.

На, говорят, 
выпей чуть-чуть, пригуби, 
почувствуй вкус этого чудесного французского винограда 
и этих сладких французских булочек.

Вдохни запах полей наших 
и посмотри, как солнце играет на лепестках вместе с ветром.

И птицы поют не только тебе 
свои песни о лете.

Эй, а где же Дон Перегруз? 
Кажется, он забыл тут свою шляпу. 
Это немного пугающе, знаете ли.

Но вот вновь стук раздался двери. 
— Кто там? 
— Да это я, Дон Перегруз. 
— Вы что-то забыли, милейший? 
— Да, свою шляпу. 
— Ну что ж, проходите.

— Ну как же, милейший, 
я думал, вы в карете уже 
с Пердулой едете по Москве многолицей.

— Отнюдь, сударь, я решил у вас задержаться, 
Я услышал,
Как вы бубнили чудесный рассказ про лето.

Присаживайтесь, что же. 
— Да, Дон Перегруз, это лето. 
Словно зима на Бали, 
словно волны океана, разбивающиеся о берег белейшего пляжа, 
и эти холмы, и эти горы, и этот ветер. 
Я вдыхаю его, Дон Перегруз, 
и почти засыпаю.

А эти закаты, милейшие. 
Ох, эти закаты — 
это солнце, медленно садящееся за горизонт. 
Эти серферы, которые смотрят вдаль 
и ожидают волну. 
И я на этих волнах качаюсь. 
Мы словно все вместе ждем чего-то одного. 
И это прекрасно, это чувство единения. 
Даже вон с тем парнем, 
который резко обкатил меня, 
когда я проплывал мимо.

Но всё же те поля почему-то милее мне. 
И щебетание птиц, и воздыхание ветра, 
и свет играет в росе на лепестках винограда. 
Я подхожу и сжимаю виноградинку в своих руках, 
и запах сока достигает моих ноздрей. 
Я улыбаюсь, 
и хозяин шато улыбается мне и говорит: 
— Пойдем же за стол, попробуем хлеба 
и чем сегодня день одарил нас 
в этих прекрасных тонах.

И вдруг понимаю я: 
— Ну что ж, Дон Перегруз, милый друг мой, вы тоже устали. 
— Эх, да, — вздыхает он, — устал я. 
То ли остаться, то ли уйти, 
в карете кататься или бродить по мостовым, 
что-то пытаясь найти в бесстрастных лицах прохожих, 
но где я никогда не находил ответа 
в своих запутанных дум.

Но с вами, друг мой, 
я здесь словно воздух, 
мне кажется, я стал прозрачен и легок, 
словно тонкий воздух с тех парижских полей. 
Я испаряюсь и поднимаюсь к солнцу, 
чтобы после пролиться дождями, 
чтобы плоды винограда дольше радовали вас 
своим прекрасным, выдержанным в дубовых бочках вином, 
жизнью вином.


В шелесте молодых листьев,
в любовных письмах без ответа,
в солёных слёзах и томленье о лете,
Дон Перегруз играет тот самый блюз,
Когда на мне задержалась немного случайно
Маска перфекциониста,
Под которой свет играет молчанием.