БОЛЬ

Когда-то на земле, извиняюсь! – под водой существовал золотой век (с 635 до 539 млн лет назад), то есть почти сто миллионов лет. Это время можно назвать райским, так как никто не ел другого, то есть ни у кого не было врагов.

Вы можете спросить: а кого же есть? – Да, действительно: для того, чтобы быть приходилось «есть» (о чём и свидетельствует омонимичность глаголов). Однако не было нужды расчленять другой организм – достаточно было профильтровывать через себя воду, содержащую одноклеточные существа. Так как они были одноклеточными, то и ничего откусывать у них и не было нужды – они проглатывались целиком и даже не замечали, как из одного способа существования переходили в другой.

По дну мелководья медленно передвигались дикинсонии (лат. – Dickinsonia) без зубов, без панциря, без скелета и втягивали в себя цианобактериальные маты размазанные, как масло на хлеб, на дно океана.
 
Огромные листья чарний (лат. –  Charnia) медленно пропускали через себя океанскую тёплую воду наполненный одноклеточной жизнью.
 
Мешкообразные инарии (лат. Inaria) похожие на мешки в форме чесночной головки неторопясь методично втягивали в себя питательный бульон и выплёвывали в то же отверстие то, что в научной среде принято называть «продуктами жизнедеятельности».
 
Не было ни страдания, ни яркой радости, а лишь беззаботная жизнь в сумерках зарождающегося сознания.

То, что сознание уже зародилось – свидетельствует перемена в поведения креветки вида аномалокарис Anomalocaris.
 
Эта была креветка, которая впервые откусила другое многоклеточное существо, которое мирно паслось на мелководье залитым мягким солнечным светом. Скорее всего это и была та самая Ева, про деяние которой как отголосок давно прошедшего повествует Священное Писание иудеев и христиан. Правда тогда ещё не было полового разделения, и первая Ева носила в себе и Адама, делясь с ним переваренными соками запретного плода.

Плод, который она надкусила была либо Дикинсония не знавшая ни добра, ни зла и мирно пасущаяся на мелком донном песочке, либо Чарния неторопясь фильтрующая через себя океанический бульон в полном неведении происходящего.

Видимо они ещё не особо почувствовали боль, так как не очень это умели делать. Скорее всего первые хищники первые несколько миллионов лет поедали живых существ почти для них безболезненно – так как их жертвы ещё не успели научиться отличать боль от удовольствия отчётливо.
Боль, отделившись от удовольствия появилась как первый симптом мысли, то есть различения. Миллионы лет это различение было довольно смутным: даже когда жертву откусывали и заживо поедали они особо не переживали так как боль (а значит и мысль была слабая, еле заметная).

Затем жертвы научились чувствовать боль по-настоящему и, когда им было больно, стали извиваться, дёргаться и т.д. – кушать их в таком извивающимся виде было проблематично, и некоторые из них могли выскользнуть из щупалец или даже из пасти хищника и спастись.

Опасность взаимного поедания породило эволюционный взрыв – борьбу зубов и панцирей, борьбу находчивости хищника и жертвы. Этот «взрыв» называют Кембрийским, когда появилось огромное количество видов животных.

Таким образом боль стала формировать этот мир и, в конце концов сформировала человека. Человек, извиваясь от боли, сформировал историю.

Чтобы человечество не забыло источник своего происхождения, в мифе о Христе боль стала священным страданием.
На низших своих ступенях проявления боль, порой, помогает избрать правильную тактику действий. На высших – боль может стать страданием, а страдание искупительным.

То, что Б-г разделил страдание со всеми людьми у меня не вызывает сомнений, однако на Земле не только люди мучаются – вся биосфера наполнена болью, а ноосфера страданием!

Вероятно, Он разделил это страдание и со всеми существами, изведёнными из небытия в мир.
Пришло время разделить понятия «боль» и «страдание».

Боль – элементарное чувство, реакция тела и души на внешние раздражители (это как кишечнополостная гидра реагирует на укол иголкой). Боль всегда пассивна.

Страдание – более широкое понятие: оно включает в себя боль на низком уровне и исключает на высоком. Можно находиться в полном телесном и душевном комфорте, но неимоверно страдать от скуки, от бессмыслицы, от стыда за себя и свой народ, а может быть от стыда за всё человечество.

Конечно же страдание сопровождается болью, но не снаружи, а изнутри. Сам человек себя ранит, а может и убить (как Вертер от неразделённой любви). У людей подобных Вертеру нет пути к спасению – его страдание не имеет выхода и замкнуто на себя.

Таким образом не любая боль может стать искупительным страданием, и не любое страдание может быть спасительным, а лишь то, которое свободно принимается: «мы [осуждены] справедливо, потому что достойное по делам нашим приняли» (Лук. 23; 42). После этого можно попросить: «помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие Твое!» (Лук. 23; 43).

Но и принятое страдание не гарантия спасения, например утверждение «Христос терпел и нам велел!» по сути является подменой – утверждением боли, страдания как ценности самой по себе.

Она может стать спасительной если её принять, как принял её Христос – как страдание сопричастности человеческому роду.

В чём же заключается «спасение»? Только в одном – в сопричастности Его страданию. Однако Его нельзя воспринимать как индивидуальность отделённую от всего окружающего (как, порой, воспринимаем мы себя): Он был Личностью, но не был индивидом. Поэтому фильм ужасов, снятый Мелом Гибсоном промахивается мимо творя из страдания исторического персонажа под именем Иешуа – идола!

Он страдает лишь страданием всех живых существ, из которых страдание человека распятого по приговору прокуратора Иудеи ничем особым не выделяется.

Кто же может сострадать всему живому? – Только Бог.. и только человек, и в этом смысле эти слова – синонимы!

12 февраля 2026