Был явью

Спохватываюсь

Живу, не чувствуя свободы.
“Я ранен разумом своим”*
и лицезрею грусть-обводы,
без воли чуждый пилигрим.

Заимствую печаль и радость,
бреду вдоль леса на погост.
Вещаю будто бы с экрана
не обнадёживающий тост.

И все смеются надо мною,
а мне уж не до смеха здесь,
обуреваемый виною,
я обнаружил это днесь.

И вновь страдаю от бессилья
что-либо в жизни повторить.
И неприятности обильны.
Зачем о них вам говорить?

Спохватываюсь, видно, поздно,
уже вон сумерки висят
и небо сонное всё звёздно,
деревья снежные все спят.


Свисая

Стихи живут во мне и тлеют
и очереди ждут своей,
когда зарёю заалеют
и запоют как соловей,
непринуждённо, без надрывов,
со всею нежностью своей.
Свисая песней светлой с тына –
прошедшей памятью моей.


Был явью

Стараюсь в себе разобраться,
в нюансах советских времён.
Со всеми пытались брататься,
со всех нерушимых сторон.

Где видится голое что-то,
наверное, дума та спит.
Додуматься думал я просто,
но снова безумство троит.

Раздваивать сложно, однако,
двоичность основа основ.
Мы жили когда-то в бараке
с обилием горести снов.

И явь не блистала лучами,
о счастье мечталось там мне,
нужда всё сверкала очами,
поджаренной свёклой в огне.

Ну вот и старайся, напрасно
проходят занятия все.
Мы жили в газетах прекрасно,
читали когда-то в селе.

Покой с тишиной в деревушке
был явью, не сном. Потому
под вечер захаживал Пушкин –
стихи мы читали ему.