Вечный гений. Глава 5 - Многоликий Гений

(черновик)

Так кем был Гоголь?
Вечный странник?
Задумчивый и нелюдим?
Окутан тайной, непонятный,
Идеей светлой одержим?
Блуждал во тьме, звездой рожденный?
Напротив, легкий весельчак.
Он был любим и был влюбленным,
Он был товарищ, был чужак.
И на страницах нашей книги
Свой путь еще не завершил,
Наш Мастер - Гений многоликий,
И этим многих покорил.

Когда был юным гимназистом
Развлечь приятелей любил,
Прослыл нескромным юмористом,
Порою несмешно шутил.
Внушил наивному бедняге,
Что у того глаза не те -
Не "человечьи", а "бычачьи",
С испугу мальчик слег в постель.

Сам Гоголь избегал ученья,
Бывало, скажется больным,
Иль прогуляет без стесненья
Урок, что видится пустым.
Шагает смело, вдруг - директор,
Наш Гений примет важный вид,
Поклон отвесит и эффектно
Тем нагоняя избежит.

Он забавлялся, и помногу.
Так, в срок не выполнив урок
Представил смело педагогу 
Не свой, а Пушкина стишок.
А что учитель? Скрупулезно,
Весь стих до точек изучил,
Рукой своей подправил строго,
Сравнить итоги предложил.

Окутан Гоголь тайным флёром,
Загадочность - его конек,
Секретов в рукаве так много,
Что всех внимание привлек.
Себя вел нарочито странно -
Шел лишь по левой стороне,
Средь ночи станет кукарекать,
Все думают - он не в себе.
Его прозвали "Странный Карла",
В обиду? Что вы, вовсе нет.
То прозвище пришлось по нраву,
Улыбкой светится в ответ.

Вот вырос - взрослый, знаменитый,
Но выходки не стал бросать.
То в транс впадет при написаньи,
То примется друзей пугать.
Наряд оденет несуразный -
Вместо сапог на нем чулки,
Камзол фиалкового цвета
И шарф немыслимой длины.
Кокошник бархатный с узором
Украшен нитью золотой -
Стоит и смотрит в том уборе,
А все гадают, - "Он больной?"
Твердили, будто Гоголь видит
Своих героев среди нас,
Что по ночам во сне их слышит,
А после пишется рассказ.
Проказы то иль в самом деле
Мог Гений в тайну проникать?
Как знать, ведь Мастер сам заметил,
Что нам его не разгадать.

Захочет - рассмешит любого,
Любого сможет напугать,
Он вовсе не желал худого,
Но то могли не все понять.
Сидит, в руках зажав газету,
Друзьям статью читает вслух -
Серьезный текст да с умным видом,
Но хохот слышится вокруг.
Приедет в город - снова тайна,
В отеле с именем чужим
Или своё переиначит,
В секретах он неутомим.
Мог пошутить и над ребенком,
Мог анекдот всем рассказать,
Что даму вгонит тут же в краску,
Мог роли разные сыграть.

Но под наружною бравадой,
За яркой маской шутника
Скрывалась мука от утраты,
Таилась чуткая душа.
Вся жизнь его - побег от мира -
Не внешнего, а своего.
В душе он прятал пассажира,
Что дверь с петель снес все равно.
Ворвался, словно одержимый,
И каждый миг стал занижать -
Всё ложно, порчено и гибло,
Он начал к вечному взывать.
Со страхом Гений шел по краю,
Пред Богом сердце обнажив,
Забавы заменил молитвой,
Принял нетленный нарратив.
Стал одержим одной лишь книгой -
Писание при нем всегда,
Нутро грызет закон духовный,
Долг праведный - ему страда.
Но что сподвигло обратиться
К молитве вместо баловства -
Страх перед огненной геенной
Иль страх пред ликом божества?

Евангелие с ним повсюду -
В руке и в мыслях. Он сказал:
Не выдумать выше того,
Что текст библейский содержал.
Что человечество не раз
"Отшатывалось" от тех строк,
Но непременно возвращалось
Главой поникшей в скорый срок.
Сам Гоголь каждый день читал
Страницы Ветхого Завета.
Что именно он в нем искал?
Спокойствия, прощенья, света?
Он вспоминал, что никогда
Не был так мало тем доволен,
Как чувством сердца своего,
Им подневольно обездолен.
В Святой Земле смог ощутить
Так много холода внутри,
И в себялюбие проник,
Вбив в душу острые штыри.

Иерусалим не стал спасеньем,
Свободы он не подарил.
Лишь пустота и заточенье -
Стал замкнутым, почти без сил.
Всегда одет по первой моде?
То прежде, ныне уж не так,
Стал неопрятным, безразличным,
Снаружи, как внутри - бардак.
Письма домой летят всё реже,
Слова в них - суше, холодней.
Что мать, что сёстры - равнодушен,
Во взгляде не видать огней.
Вновь смерть стучится в двери дома,
Ушла с ней средняя сестра,
Но Гоголь более не ропщет,
Он пишет матери слова:
Как счастлив тот, кому от Бога
Дар выпал - скорбная судьба.
Несчастье позволяет нам
Взглянуть на самого себя.

Наш гений всё переосмыслил,
И даже прежний Ревизор
Ему не мил, не близок сердцу.
Он лишь рождает новый спор.
Сатира более не манит,
Религия и здесь нужна -
Так мыслит Гений и скорее
Желает выписать слова:
Уездный город - град душевный,
Что в каждом смертном заточен.
Чиновники - людские страсти,
А совесть - это Ревизор.
Те правки Щепкин Михаил -
Актер, сыгравший Хлестакова,
Молил, чтоб Мастер не вносил,
Избавил пьесу от обновы.

То набожность иль фанатичность?
Ведь он крестился, "как и все",
Не по тому, что яро верил,
Ведь раньше был вполне в себе.
Пусть странный, пусть чудаковатый,
Пусть выдумщик и хулиган,
Но, как и все, был приземленным,
И не бродил средь прихожан.
Заботы - те же, что у прочих,
Успех богатства не принес.
Он сетовал, книгопродавцам
Знать совести не довелось.
Грозу заслышит - страх накроет.
Увидит книгу с коробок
И тут же купит для набора,
Коллекцию из них берёг.
Друзьям поведал, что французы
В нем аномалию нашли -
Вверх дном желудок перевернут,
Твердят заморские врачи.
В пути изъездил пол-России,
Общался с многими людьми,
Но все же робок и застенчив,
И вечно наживал долги.

Любовь и страсть ему не чужды,
Хоть не был никогда женат,
Но в брак вступить у алтаря
Однажды Гений был бы рад.
Влюблялся, и неоднократно
В красавиц, бывших при дворе,
Сам дворянин, однако вовсе
Он не купался в серебре.
И этот факт сыграл с ним шутку,
Едва ль решил просить руки,
Отец избранницы отвергнул,
Раз дома нет - не по-людски.
Что более отказ терзает?
Бьет сердце, полное любви,
Иль самолюбие и гордость
Хлыстом полощет до крови?
Другая замуж торопилась,
Но Николай пусть был ей друг,
Все ж по расчету выбор сделан,
И Гоголь снова не супруг.
Они дружить не перестали,
Всё в письмах - мысли и мечты,
Но жребий брошен - расстоянье
И бедность встали на пути.
А что же первая любовь?
О ней он матери писал.
Ее представил божеством,
Себя же недостойным звал.
Наверно, каждый из нас слышал,
Что часто любим мы не тех -
Кто в нас влюблен, не замечаем,
Латая душу от прорех.
Наш Мастер в этом с нами схож,
Признание в любви услышав,
Ответным чувством он не дышит,
Что ж, сердце ведь не проведешь.
Мария - милая кузина,
Влюбилась раз и навсегда.
И траур после его смерти
Всю жизнь носила, до конца.
Точеный пальчик окольцован
Посмертно локоном волос,
Вся в черном, грусть с лица
Не сходит, не иссыхают реки слез.
Нам нужно вспомнить и графиню,
С ней Гоголь даже не знаком,
Но только смерть за ним пришла,
Скорбела, словно о родном.

Но, впрочем, Гоголь говорил,
Узы семьи - ему обуза.
Себя лишь слову посвятил,
Женитьба - роскошь, рядом - Муза.
Они венчались, и давно,
Их дети вечность проживут -
На пыльных полках среди книг
Сны Мастера хранят и ждут,
Когда мы вновь перелистнем
Страницу, пробегая взглядом.
Когда рассказ, что Гений создал,
Вновь станет снадобьем от яда.
Когда раздастся дружный смех,
А Вий уж веки не поднимет,
И ночью майскою на брег
Утопленница снова выйдет...