Олег Жданов. Моя война

 Документальная повесть. Её рассказал мне Олег Жданов (Снегирь), один из первых участников СВО, он - мой соавтор этой повести.
               
                Начало
    
     Дорогой мой читатель, я так давно ждал встречи с тобой. И вот она состоялась. Мне нужно очень многое рассказать тебе о моей войне, о моих товарищах, о том, что люди так и не нашли способа, как избежать конфликтов, как не убивать друг друга, а договариваться, дружить и радоваться жизни.   
    
     Я не понаслышке знаю, что те, кто побывал на передке, кто терял своих боевых друзей, кто помнит запах смерти, с неохотой рассказывают о событиях, в которых волею судьбы или по собственной воле оказались и выжили с Божьей помощью. Хоть настоящий солдат и проходит все круги ада войны, как ни странно, у него зачастую нет сил вновь вернуться к тем моментам, когда не видишь границ между жизнью и смертью, когда время, пространство сливаются в один поток, в одно месиво, когда надежда остаться живым покидает тебя, когда ты  один на один со смертью и видишь ясно и пронзительно, откуда  получишь свой последний осколок или пулю. А пошлёт тебе твою последнюю пулю человек, который пропитан неистребимой ненавистью и злобой к тебе только за то, что ты русский или живёшь в России. Ты виноват перед ним, что у тебя самая большая на планете страна, что её омывают три океана и 12 морей. А какие у нас реки? Волга, Обь, Ангара, Лена. Один Байкал чего стоит. Мы говорим на разных языках, но слышим и понимаем друг друга.  За это и идёт солдат на войну, чтобы сохранить богатства, доставшиеся от прадедов, а потом передать всё это своим детям и внукам, и чтобы жизнь не кончалась, а продолжалась в них. А память о тех, кто сберёг страну, как молоко матери, как вечно чистый родник, питала бы души русских людей, которые называются русскими, а на самом –то деле... Сколько народов, языков, культур? И всё это наше.

     Шёл 2016 год. Всё чаще и чаще приходили тревожные вести с Донбасса. После 2014 года, когда на Украине произошёл политический переворот и нацисты окончательно захватили в Киеве власть, русские в восточных землях Украины в одночасье стали чужими на своей земле: запретили русский язык, начали сносить памятники деятелям и героям, которые были основателями и гордостью культуры и истории Украины. Жизнь в восточных землях превратилась в геноцид русскоговорящего народа не без помощи Запада. Постепенно этот процесс набирал обороты, и уже разрушенные деревни, города, убитые гражданские сотнями, тысячами стали жертвами геноцида бандеровцев, которые уничтожали людей танками, самолетами, автоматами, пулеметами, всем оружием, которое только было на складах ВСУ ещё со времён развала СССР и которое поставлялось из Америки и западной Европы. НАТО руками украинцев решило стереть с лица земли всё русское, начиная с Новороссии, Малороссии, а затем поход на Восток, туда, где они уже побывали в Великую Отечественную, но плохо выучили уроки истории.

     Вести с Донбасса доходили до меня ежедневно. Но когда я услышал про Аллею ангелов, о тысячах погибших детей Донбасса, это стало последней каплей.  Я больше не мог сидеть и ничего не предпринимать.  Я же настоящий мужик, я воин. У меня за плечами Вторая Чеченская. А это те же границы моей страны, но только западные. Я понимал, мне подсказывал мой опыт, что если мы не удержим Донбасс, то что-то непоправимое произойдёт и может будет поздно, и тогда мы потеряем страну, мою Родину, доставшуюся мне в наследство, чтобы я ее хранил и не позволил над ней надругаться.  Моё место там, на Донбассе. Так я для себя решил.

     Я стал искать пути, как пойти защищать Донбасс. У них не хватает людей, профессиональных военных, а у меня к тому же 15 лет службы в милиции, категории BCD, стреляю с двух рук. Меня связали с человеком, который набирал ополчение, человек с Ростова. Я был готов отправиться, но у меня не получилось, мне не хватило необходимой суммы. Я собрал только половину от необходимого. Дело в том, что каждый доброволец должен был прибыть на место в полном обмундировании, экипирован по полной за свой счёт, как в царской армии, со своим конём, денщиком и оружием.

     Так прошли долгие шесть лет, и меня не отпускала мысль, что моё место в строю за правду Донбасса. И вот настал 2022 год, февраль, начало СВО. В марте месяце я обратился в военкомат, но, оказывается, на тот момент я перешагнул рубеж в 50 лет, и это было препятствием. Прихожу в военкомат города Обь, что под Новосибирском, а мне говорят, кабы скостить пару лет, так и взяли бы. А я им: - Вы что? Предлагаете мне документы поменять? Я, конечно, могу, но вы меня и так возьмите. Я хорошо стреляю, вожу машины. Могу возить грузы, людей, огнестрельное оружие и холодное. Я всё умею.
Через неделю мне позвонили и предложили пойти добровольцем-резервистом. Нас уходило двое из Оби.

                Учебка

     Наша учебка находилась в Новочеркасске, Ростовская область, бывший казачий лагерь. Позже, как только первые БАРСы были сформированы, я слышал, что был прилёт хаймерсов и весь лагерь разбомбили. Это именно та дивизия, которая брала Берлин в сорок пятом, краснознамённая ордена Кутузова Идрицкая.
   
     Я на тот момент только что развёлся со своей женой. Дело невесёлое, но ты не подумай, читатель, что я пошёл на войну от горя или отчаяния. Нет. Я так давно решил, что должен там быть. У меня остался сын восьми лет. Но как я ему потом объясню, что шла война, а я сидел дома. Мужик я или нет? Кто Родину будет защищать? Пришло моё время.

     Меня отговаривали со всех сторон. Но чем больше аргументов приводили, тем больше ко мне приходила уверенность в своём решении. Может, потому что все люди разные, и у каждого своего предназначения. Я – воин, защитник. В том моя миссия. Я почему-то это очень остро тогда ощущал. Чем больше я видел зверств этой войны, тем злее становился сам, и уже ничто не могло остановить меня. Я всё твердил, что пойду, теперь точно пойду. Это моя война. Я не мог смотреть на то, что творят на Донбассе эти недобитые в сорок пятом нацисты, их подросшие потомки, которые выросли на бандеровском замесе и превратились в азовцев, терроборону и им подобным.

     На тот момент мы были первыми ласточками, которые уходили из Оби. Я среди них был номер 4 с начала СВО. Мой друг под номером три носит позывной Сиб, он действующий. Мы с ним попали в одно подразделение и были всегда вместе. А всего из Новосибирской области в тот момент ушло 16 мужиков. Самому молодому было 38, а я был самый старый, мне тогда было 52, а сейчас 56.

     В учебке нас 16 человек из Новосибиской области раскидали по разным подразделениям, формировался новый батальон БАРС-8. БАРС -  это не из семейства кошачьих, это – Боевой Армейский Резерв Страны. Таких батальонов 34. В каждом батальоне по 450 бойцов, три роты. Но у нас был ещё и миномётный взвод в нашем батальоне. Если ты, читатель, не знаешь, что такое миномёт, то это такая штука, которая стационарно выстреливает мины 85 калибра 1943 года выпуска. Они к нам шли с законсервированных военных складов, все в масле, и не поверишь, все они рабочие, в отличном состоянии.

     Я стал водителем штурмового взвода. Мне дали «Урал» 1992 года выпуска, тоже из консервации, весь в целлофане, идеальный такой «Уральчик». Ясно дело, пришлось маленько руки приложить, ему 30 лет, самый возраст.

     В нашем батальоне мотострелков у каждого взвода своя специфика.  У нас был взвод огневой поддержки, вооружённый крупнокалиберными станковыми пулемётами, автоматическими гранатомётами. Их задача - когда идёт штурм, поддерживать огнём. Ещё взвод обеспечения, миномётчиков и три роты штурмов. Всего 450 человек. 
Из Новосибирска кроме меня в нашем взводе был Николай Сиб и Дима Кот.  Они были давние друзья между собой, когда-то вместе служили в разведке. Они и напели на ушко взводному взять меня в свою команду, предупредив меня никому не рассказывать, что у меня категории BCD, чтобы меня не перехватили, и у нас была бы крепкая профессиональная группа: Кот, Сиб и я Снегирь.  Кроме Новосибирских в лагере были пацаны из Тюмени, Тольятти, Москвы, Дальнего Востока, Алтайского края, Ленинградской области, Самары, словом, со всей России.

     Наш взводный Глеб Анатольевич, позывной Глеб, был кадровый военный сорока шести лет от роду. В своё время он дослужился до капитана, а потом ушёл в МЧС и дослужился до полковника, а потом пошёл на СВО добровольцем. Мы в шутку называли его «капитан-полковник».  Он поначалу немного обижался, а потом смирился и воспринимал это, как шутку, чисто армейский юмор.  Таким образом, у нас был добровольческий батальон, где самому молодому - 20 лет, а самому старому - 62.
 
     Почему я пошёл на войну,  мне было понятно. А вот по каким причинам собрался батальон добровольцев, я ещё толком не знал.  Все благополучные мужики, состоявшиеся в профессии, не бедные. Не подойдёшь, не спросишь в лоб. Были даже успешные коммерсанты. Они выделялись своим обмундированием, по последнему писку военной моды. Некоторые вывели деньги из своих бизнесов и приобретали не только одежду, но и самые различные вещи, инструменты, необходимые для работы на войне.
Почему человек идёт на войну? Я пытался узнать у своих сослуживцев, аккуратно заводя об этом разговор. Были такие, кто хотел испытать себя смогу – не смогу. Это - как человек идёт в горы и хочет доказать себе, что сможет их преодолеть, преодолеть высоту. Были такие, которые засиделись в тепле на гражданке, а по сути крепкие сильные мужики устали от монотонности жизни, в них бурлила настоящая мужицкая сила. А война для сильных. Вот они и пошли туда, куда должен идти настоящий мужик.

     А были и те, которые шли именно за деньги. Нам полагалось 205 тысяч ежемесячно. Но скажу честно, мне было всё равно какая зарплата. Я шёл за другим. Я шёл как патриот своей Родины, как бы пафосно это не звучало. Я хотел помочь людям Донбасса, защитить слабого. Не поверишь, читатель, но те, кто шли за деньгами, там и погибли. Нельзя ходить на войну за деньгами, только за смертью или за победой. Две третьих нашего взвода шли помогать Донбассу и за Родину. Вот на таких-то и держится страна. Я часто слышал: «Мы их порвём». Мы пришли за этим. Этот настрой царил во взводе, отсюда и сплочённость, чувство единения, которое на гражданке неведомо.

     Была ранняя весна 2022 года, март месяц, когда по утрам лужи покрывались тонким льдом. Но в палатках было тепло, топились буржуйки и отапливали шесть десятков бойцов.  Бойцы спали на железных двухъярусных кроватях, деревянные настилы вместо пола. Цивилизация. Однако утром приходилось мыться ледяной водой, не дожидаясь, когда она нагреется. Бодрость раннего утра.

     Учебка отстояла от полигона на 15 км. Мы ходили туда и обратно в полной амуниции в 40 кг регулярно. Но мне повезло, после двух таких тренировок поступил приказ пригнать технику. Водителей – профессионалов с трудом набралось в батальоне человек восемь.

     Пригнав свой Урал, я дальше занимался приведением в порядок его и другой техники из консервации. Технику мы использовали в один конец, т.к. оставляли её в ДНР, передавая местным частям. Однако позже тактика поменялась, и комбат приказал всю технику забирать обратно после боевых действий. Сколько останется живой, всю назад.

     Когда мы ехали из дома, нам почему-то обещали, что мы будем сопровождать грузы, заниматься матобеспечением, стоять на блокпостах, словом, в помощь регулярной армии.  Но уже в учебке нам объявили, что с выходом на точку, будем на передовой.  Когда мы туда выдвигались, мы себе не представляли, что это за место, где мы примем свой первый бой на линии соприкосновения, то ли это Мариуполь, то ли Луганск. Как раз в то время наши штурмовали Мариуполь.
               
                Три дня до первого боя               

     Нас выстроили на плацу и объявили, что, если кто не готов идти на передовую, не рассчитал свои силы, боится, передумал, может сделать шаг вперёд и отправиться домой. На тот момент никто не вышел. И наш батальон в полном составе выдвинулся на место дислокации.

     Я был водителем на своём Урале, но всегда готовый схватить автомат и гранату. Хотя моя задача заключалась привезти и увезти БК или бойцов, живых, трёхсотых и двухсотых, как такси, но я не мог не быть со своими ребятами. Это было бы нечестно по отношению к ним. Я как будто костьми и шкурой прирос к ним. Так я им и сказал, что как привёз, так и увезу их отсюда.

     24 апреля 2022 года мы перешагнули границу, не перешли, а именно перешагнули. Так это называется нынче. Это про границу между Ростовской областью и ДНР, Донецкой Народной Республикой, где-то в районе Нижнеазовска. Я уже точно не помню, но ночь нас застала на Азовском море. В это время эту территорию долбили всю ночь Градами. Мы выставили боевое охранение, нам выдали боевые патроны к автоматам. Мариуполь и Азовсталь -  на другом берегу моря в огне всполохов от взрывов, да так, что противоположный берег как будто горит. Азовское море в этом месте не большое и не глубокое.

     Первую ночь мы на море и заночевали. Народ хотел искупаться, но было строго настрого запрещено, потому что Азовцы минировали берега. Перед выходом на боевую точку у нас забрали не только телефоны, но и карточки, документы, паспорта и военные билеты. Оставляли только медальон с номером на шее. Мы называем его «смертник», по нему двухсотого определяют кто и откуда.

     Мне всё же не удалось заснуть, не спал и командир, никто не спал.
Чувствовалось общее напряжение и страх. Они разливались, как туман, по нашим телам. И в этой нервной растерянности, чтобы загасить страх, каждый пытался заняться каким – нибудь делом, чтобы смочь отвлечься от терзающих душу дум. Мы разукрашивали наши машины буквой Z, кто-то шутил или говорил без умолку, кто-то заряжал и разряжал патроны, шутили на фоне непрекращающейся канонады и грохота в дали разрывающихся снарядов. Кто-то сидел в оцепенении, без движения и суеты.
Наша техника была выстроена вряд вдоль берега на траве. Мы только потом поняли, что мы были абсолютно в доступе быть обстрелянными со стороны ВСУшников. Мы позже узнали, что они видели нас, но не тронули, потому что не распознали, что за колонна, то ли гуманитарная помощь, то ли идут в Мариуполь. Никто не мог себе представить, что произойдёт в следующий момент, ни мы, ни взводные, ни ротные, разве только начштаба, замполит и комбат. С нами могло случиться ровно то, что произошло с предыдущим БАРСом. Они заблудились и были в хлам обстреляны. Они не знали, не умели, кадровых военных по пальцам было посчитать. А те, кто и был, от них толку немного, без опыта в современной войне. Но они хоть азы войны знали, а наш комбат двух слов связать не мог. Выйдет перед строем: «Равняйсь! Смирно!» и стоит. Потом ходит, что-то думает, что-то выбирает. Он – бывший лейтенант из МВД, прислан по разнарядке, обязаловке. Им там было положено отслужить какое-то время, два-три месяца. Мы тогда даже не понимали, насколько мы небоеспособны. Поэтому столько погибших как с нашей, так и с другой стороны. Поначалу в двадцать втором соотношение погибших было один к десяти, их десять. А сейчас где-то одни к четырём. Но всё равно их по количеству больше.

     Так мы стояли перед своим первым боем. 24 апреля мы перешли границу, а 27 апреля состоялось первое боестолкновение.
У меня в машине вместе с командиром оказалось 28 человек. Позже нас назвали «28 панфиловцев», а мы себя называли «28 глебовцев», наш командир Глеб. Мы были прикомандированы к полку морской пехоты, и наш батальон влился в состав этого полка, 177 полк морской пехоты Каспийской флотилии.

     Мы выгружаемся, вещи оставляем в «Урале». Командир мне сказал, загнать «Урал» в кусты, замаскировать в большие кусты акации. Получилось очень удачно, как – будто домик стоит. Мы стояли у небольшой деревни, откуда гражданские её покинули кто куда. Кто-то уехал в Россию, кто – в глубь Украины. Смотреть на эти разорённые деревни - сердце щемит.
     Тут зашли в дом – брошенные вещи, фотографии, распахнутый шкаф, мужская кепка советских времен «СССР», так и написано. В этом доме жил дедушка, хозяин дома. Он имел награды, потому что на фотографиях он с медалями и орденами. А к таким дедам нацисты известно как относятся. Оттого и всё брошено. Но дом ещё сохранял тепло присутствия хозяина, настоящий украинский дом, мазанка, крытая черепицей. По центру стоит большая печь, полати, словом, украинская хата, ну, как у Гоголя, да вот только хата опустела, осиротела. Во дворе открытый погреб с пустыми полками, на которых когда-то что-то стояло.

     Люди покидали свои дома, закрывая скот, и уходили, чтобы те не шли за хозяевами. Куры, гуси, козы, свиньи, коровы, все кричат или лежат уже мёртвые. А кто уцелел, мы приоткроем двери, они пробегут и падают насмерть. Но кто-то выжил.
Помню среди таких был гусь, он жил потом с морпехами долгое время. Они его подкармливали, он и прижился. Всю ночь где-тот гуляет, а к утру возвращается, и они его кормят. Это был не простой гусь, он охранял морпехов. Когда пытались к нам пробраться диверсионные группы, гусь поднимал такой крик, чем и будил всех, тем и спасал. Тогда наши давали в ту сторону очередь, диверсанты исчезали. 
Была ещё с нами коза. Она было отошла от голода, уже начала пищу принимать, да подвихнула ногу. Пришлось зарезать в суп. Вот уж незавидная судьба у этих животных. Почти все подохли без хозяйской заботы, брошенные на произвол судьбы. Они не могут жить без человека, дохнут без воды и еды. Их нужно доить, а некому.
               
     Деревня, кажется, называлась Степановка, по левую сторону от нас – Гуляйполе в шести км, мы его в бинокль видели. Эта деревня стояла на какой-то речке, а за речкой другая деревня. А по правую сторону от нас – знаменитая деревня Малиновка, ровно как в кино «Свадьба в Малиновке». Она была напрочь разрушена, остались одни остовы домов, сожжена в хлам.  Там и находились украинские формирования. Деревня переходила из рук в руки, поэтому от неё остались одни руины. Там было месиво. Ровно как в гражданскую: «Белые пришли – грабят, красные пришли – грабят.»
Многие жители из Степановки в ближайший дачный посёлок ушли, и время от времени приходили в свои дома забрать кое-какие вещи. Были и дома, которые заброшены. Видимо, хозяева ушли ещё в четырнадцатом. Дворы заросшие, всё разрушено.
Меня поразили аисты. Идёт война, а они на крыше. Прилетели и сели на гнездо. В них никто не стрелял, ни украинцы, ни наши. Даже в самое голодное время никто не поднимет на него руку. Аист - предвестник мира, живая надежда.
Но на момент боя они все куда-то улетели, а потом вновь вернулись. Удивительно, как это они строят своё гнездо, прямо на коньке дома и не падают. Вот в таком домике мы жили день или два. Там я замаскировал свой «Урал».

                Перед боем
 
     26 апреля на нас начала выходить первая диверсионная группа, а у нас не было ни ночников, ни тепловизоров, минимум гранат, вообще ничего, только четыре магазина патронов на каждого, штык-нож и сухпаёк на три дня, вот и всё. А мы стояли у стратегически важного перекрёстка на повороте в село Червоное, и дальше дорога вела на Гуляйполе.  Дорога эта называлась страдная дорога. Страдная, потому что дорога шла через поля на эту деревню.  Украинцы миномётами накрывали Червоное, и наши не могли высунуться, чтобы перекрыть автостраду.
 
     А этот перекрёсток находился на возвышенности, на выгодной позиции, и через нас они тоже могли продвигаться, потому что поля вокруг были заминированы. Минировали все, и наши и хохлы. Мины скидывали сверху или раскладывали вручную. Я сам раскладывал на своём «Урале». Мины кладём и тут же маскируем, ставим на боевое положение, чтобы вражеские танки не могли шнырять по полям.

     Мы даже не надеялись, что нам удастся поспать перед боем 26 числа. Волнение, завтра бой, и мы не в санатории. Я маялся, куда приткнуться, поэтому пошёл к морпехам. Они меня накормили, мы посидели. Это были дагестанцы, у них в это время праздновался Курбан-Байрам. До захода солнца им нельзя употреблять ни пищу, ни воду, поэтому мы кушали уже после захода солнца. Мне так интересно было их слушать, парню из заснеженной Сибири. Они рассказывали про свои национальные обычаи. С ними интересно общаться: другая философия жизни, кавказский характер. А ведь все молодые, до сорока, действующие военные морпехи Каспийской флотилии, контрактники, занимались настоящей мужской работой – воевать и защищать Родину. За их плечами не один бой, не одна спецоперация, но они уже понесли большие потери, поэтому экипажи БТРов не были укомплектованы, всего по 4 человека на каждый БТР, а должно быть, как минимум 6-8. Поэтому их полк был доукомплектован нашим батальоном и с 27 апреля по 3 мая этим составом мы каждый день и каждую ночь отражали атаки ВСУшников.

     Каждую ночь они проникали к нашим позициям малочисленными группами, прощупывая нас. Мы стояли в ночном карауле, у каждого своего угла обзора. Украинские ночи - хоть глаз коли, ничего не видно, тьма непроглядная, руку ставишь перед собой и руки не видно. Оставалось напряжённо вглядываться в одну точку и прислушиваться к любому движению травы, листвы, ветра. В это время остальные бойцы отдыхали, их караул будет через 4 часа, они должны отдохнуть. На тебе ответственность за остальных, за их жизнь. Убьют тебя – полбеды, а вот если зарежут остальных – совсем беда. Среди нас был боец с позывным Тор, так тот резал себе пальцы, чтобы не заснуть, уж больно клонило ко сну, а с этим надо было что-то делать. У него все пальцы были изрезаны ножом.

     ВСУшников мы ждали из-за кустов и прибрежной травы, невысокой, поэтому они передвигались, пригибаясь, чтобы не привлечь на себя наше внимание. Но к 6 мая трава подросла и можно было передвигаться в рост. Это не просто трава, это засеянные поля горчицы, по которым они передвигались малыми группами, двойками, тройками.
В отличии от нас, они были обеспечены приборами ночного видения и видели нас, а мы могли их заметить только по зелёному отблеску от луча на лице прибора, когда они приседали в траву. И мы тут же стреляли, но они нет.  А ежели стреляли, то не было слышно, их оружие с глушителем, какое-то иностранное.  А наше даже с глушителем, всё равно было слышно, как ходит затвор.  Они били одиночными и только ухо с трудом улавливало этот звук, звук пролетающей пули, разрезающей воздух. Когда такие пули срезали ветку или попадали в дерево, ты понимал, что ты под огнём, безмолвным, практически незаметным. Научившись различать их, мы сразу поднимали тревогу и открывали огонь. На следующий день разведка в воздух поднимала «птичку» и смотрели на результаты ночной стрельбы. В поля мы не выдвигались. Смотрели, где примятая трава, значит, они уносили своих 200-х или 300-х.

     В одну из таких ночей, когда там находился наш взвод, я выкопал себе окопчик для своего сектора обзора, чтобы наблюдать  и стрелять. Я окопался возле куста акации, сделал себе бойницу. Тогда я первый раз почувствовал, что такое быть на волоске от смерти. Меня до сих пор в жар бросает, когда я вспоминаю про это.

     Итак, я стою в карауле. Ночь. Мы ждём проход диверсионной группы. Ночь такая тёмная, ни одной звёздочки на небе, как чёрная смола. Справа от меня наш снайпер, но у него прицел без ночного видения, мы практически голые. Метров в пяти от меня лесопосадки шириной не более шести метров. Я на одном краю, он – на другом. Вдруг я слышу кто-то затвором щёлкнул. У меня движение. Я дал огня, но никого не вижу. Он начинает стрельбу, несколько выстрелов. Позади нас командир отделения Лесник. Он спрашивает снайпера:
- Ахмед, что там у тебя такое?
- Да ничего. Движение какое-то увидел.
Ахмед - это позывной нашего русского парня. Ему нравилось это имя.
- Ахмед, тебе, наверное, приснилось? – спросил командир.
Они там переговариваются, а я смотрю в оба, у меня. вроде, всё тихо. И тут я замечаю, в пяти метрах от меня фигуры перекатываются в мою сторону через дорогу. Дорога асфальтная, серая, светлее, чем чёрная земля. Я затвором щёлк, а фигуры обратно. В противоположную сторону перекатываются. И вот когда фигуры делают третий зиг-заг, я открываю огонь в лесополку, хотя уже никого не вижу. 
Тут подбегает Лесник:
- Олег, что случилось? Что вы тут шмаляете?
- У меня тут движение, - говорит Ахмед. - Я стрелял в сторону движения.
Я ему говорю, что у меня тоже, и что я сделал несколько выстрелов. Вроде как попал. ВСУшник даже издал звук какой-то. Он явно шёл без оружия. С одним ножом, скорее всего. Это очень хорошо подготовленные ребята.
    
      Позже я узнал, что против нас стоял польский легион, за их плечами серьёзная спецподготовка. Они легко ходят в рукопашную, как наши казаки-ползуны. Может один проникнуть и вырезать всё подразделение. Как это я его не пропустил? Вовремя заметил. Попал ли я в него или нет?

     На утро мы пошли с Лесником по бровке дороги в ту сторону, куда я ночью стрелял. На расстоянии 60 метров - выдернутый лопух, выдернутый вороночкой, ямка осталась от него. Да, я, видно, в него попал, а он лопухом приложил к ране. После стрельбы я услышал отдалённый шум двигателя машины, ни фар, ничего больше. Они, диверсанты, всегда забирают своих, чтобы не оставлять следов. Диверсантам этого нельзя делать. Может, он упал на лопух, и чтобы не увидели кровь, вырвали пучок лопуха. Тогда мне стало страшно. Мы там установили растяжки и сигналки, но они лихо проходят через них. В это раз они их просто сняли.
 
     Да-а-а, я первый раз по-настоящему испытал, что я реально был на волоске от смерти. Ко мне пришло это осознание позже, но до сих пор, когда я возвращаюсь мыслями в ту ночь, тело покрывается холодным потом.  Сделай поляк небольшой рывок, и он у меня в окопе. Я и пикнуть бы не успел и отмахнуться даже.
               
                Первое столкновение

     Так мы отстреливались 8 дней. На пятый день у нас осталось по 5-6 патронов и по две гранаты. Не было подвоза воды, еды и боеприпасов, как будто про нас забыли. И вот как раз на пятый день кто-то из наших смотрящих заметил, как двигается группа из 50 человек диверсантов, а нас всего 28. С их подготовкой мы не успеем и пикнуть с пятью-то патронами на каждого. У кого-то вообще по три штуки осталось.  Тут поступает команда «Пристегнуть штык-ножи, идём в рукопашную».  Я сижу и думаю: – Это смешно.
А смешно, потому что страшно.
Я приговариваю: -  Ну, успею одного ткнуть, но потом они меня на ремни порежут.
Однако пристёгиваем штык-ножи. Присели. Кто-то ещё нервно юморит, кто-то смеётся, хотя не до смеха. Не поверишь, читатель, страшно, очень страшно. Их пятьдесят, а нас двадцать восемь. Что делать – не знаю.

     Тор пристёгивает штык-нож, ещё один. Морпех рядом. Он срочную в Чечне служил, в бандане. Рисуется. Кто-то, как я смеётся, не зная, что делать. Все по-разному переживают эти, может быть, последние минуты своей жизни. Кто-то сидит, обнявши автомат в растерянности.

     Штык-ножи пристегнули, а что с ними делать дальше не знаем. Мы этому не обучены, в штыковую никто не ходил. Связи с командованием нет. Спасибо Глебу Анатольевичу, он послал бойца к морпехам, километра полтора от нас. Не помню, сколько он бегал туда и обратно, но прибегает и говорит, чтобы мы тише воды, ниже травы, не двигаться, не стрелять. Глеб запускает ракетницу, а в этот момент нужны АГС, автоматические гранатомёты. АГС бьёт до трёх км. Морпехи через нас должны были погасить, рассеять эту банду. А мы должны замереть.

     Мы затихарились и слышим АГС. Снаряды полетели через нас. Бум-бум-бум. Не видно, как летят. Ты только слышишь бум-бум. А грохот раздаётся, когда снаряд падает. При разрывах мы начали замечать, что снаряды падают прямо в эту толпу, и они начали отступать, забирая своих раненых и убитых. На это раз АГС нас спасли. Мы облегчённо вздохнули, что нам не пришлось идти в штыковую.

     На следующий день к нам приезжает командование и говорит, что они забыли про нас, что они и не знали, что мы тут.  Вот это да! Забыли! Я им, мол, как так могло случиться? Мы тут воюем уже семь дней, а они не знают, где мы. У них тридцать человек где-то бродят, целый взвод потеряли, а они и не знали, что мы здесь. Связи то нет. Оказывается, вот так на войне бывает.
Тогда нам протянули полевой телефон, чтобы мы хотя бы с морпехами могли связаться.
               
                Фронтовой курорт

     А диверсанты после первого столкновения и после установления связи перестали выходить на нас. Они поняли, что наши достанут их АГСами. А задача их, видимо, была прощупать нашу оборону, выдержим – не выдержим. У них маршрут был на Гуляйполе, а мы стоим на перекрёстке, им помеха. Нас 28. Как ребята узнали, что нас именно 28, так и прилипло к нам «28 панфиловцев», но мы себя называли «28 глебовцев».

     Тут нам привезли целую бочку воды.  Мы давай мыться, купаться. Нас никто не тревожит, воля вольная, как на курорте. Хорошо, тепло, солнышко светит.
Мы к тому моменту тщательно окопались, оборудовали себе окопчики, там и спали. У кого-то печечка была, еду готовили, там и ели. Среди нас был боец Бабай, так он оборудовал себе такой ладненький окопчик, мы называли его «Чайхана». У него был отличный окоп, большой такой, спальное место, вырубленный в глубине диванчик и место для чаепития. Мы все к нему ходили. У него был особо вкусный чай.

     Окоп отличается от землянки. Окоп без крыши. Над тобой открытое небо. А если дождь, то спасала плащ-палатка. Если спать, то на поджопнике или застилаешь ветками и травой вырубленное место в земле – и кровать готова. Мой окопчик был чисто боевой, а для сна я себе из плащ-палатки сделал палаточку, застелил её с одной стороны ветками, словом, замаскировался по полной, чтобы не быть замеченным вражескими дронами.

     А мой «Уральчик» стоял, ждал меня в двух км за морпехами, замаскированный. Я иногда ходил к нему, проверял, как он там. Но прежде, чем подходить к нему, я сначала его осматривал. А имя у моего «Уральчика» было самое нежное, Кузя. Так на бампере и было написано белой краской КУЗЯ. Это из мультика.
               
                В бой

     Вот так до 5 мая мы вольготно жили. А тут приезжает Глеб Анатольевич от командования и объявляет, что 6-го будет штурм. Пойдём в составе роты третьим взводом. Нас снабдили БК, мы полностью укомплектовались, всего в волю: патронов, гранат сколько хочешь. По плану в 6 утра артподготовка и потом мы выдвигаемся на штурм села Червоное, откуда нас навещали регулярно диверсанты-ВСУшники. Мы должны взять село под свой контроль, зайдя с фланга справа. Но там же мины…

     6 мая. Утро. Все построились. Глеб Анатольевич зачитывает нам наши задачи: куда идти, что взять, точки расположения, словом, полный инструктаж. Все ещё живы, улыбаются, бравые пацаны такие.

     Все выдвинулись по точкам, а меня Анатольевич оставил на позиции охранять наши вещи. Я ему: -Ну, что тут охранять?
А он: - Тут боеприпасы.
Пришлось согласиться. Взвод ушёл. Сначала они шли в одну шеренгу по полю, потом сместились на обочину дороги и потом снова по горчичному полю.

     Сначала, вроде, всё благополучно, но вдруг пошла стрекотня. Подъезжают морпехи на БТР, спрыгивают и быстро в наши окопы. А тут Ба-ах… Загорается БТР, с него выпрыгивают остальные. Второй загорелся БТР и начал откатываться назад. Вокруг сплошная стрекотня.  Наш взвод идёт в лоб. Подкрепления нет, потому что рота нарвалась на мины и не могла к нам подойти на подмогу. Их развернули, и они пошли обратно. Второй взвод тоже вернули, и у меня остался открытый участок. Я срываюсь туда с автоматом и прибегаю к Анатольевичу, а они уже все лежат, прижавшись к земле. Стрекотня вокруг не прекращается.
Мне Анатольевич: - Ты чё припёрся? Мне водила живой нужен.
И матом меня. А я ему: - Я не пойду никуда. Я буду здесь с тобой рядом. Я – боевая единица. Мне по барабану.
- Тогда с «Дедом» в двойке двигайтесь вперёд, - приказал Анатольевич. Деду-то моему 62, ножки не гнутся. И вот мы один пригорок одолели, другой, а кругом стрекотня от пуль со стороны хохлов. Пули летят со всех сторон, суматоха. Я говорю Деду: - Пригибайся, пригибайся…
Мы на второй пригорок взобрались, Дед приподнялся, щелчок и… нет Деда …Я упал на него. Струйка крови из-под каски… И всё… Я кинулся назад к Анатльевичу, говорю, что Деда убили. Снайпер, прямо под каску.

     Тут наш танк пошёл на прорыв. Бах-бах! Взрыв… и танк загорелся. Мне Глеб приказал отойти обратно на позиции:- Будешь встречать взвод и прикрывать его, потому что я не знаю, кто - где. Связи нет, БТР откатился. Может, мы одни здесь остались. Короче, надо, чтобы кто-то сзади был.

     Я отполз назад. Впереди, в метрах 300 от меня, месиво. Войнища!  Всё горит огнём. Я отполз на 50 м, перекатывааясь колбасой. Потом встал и потихоньку пошёл пешком. Тяжело, жарко. Я иду спиной к стрельбе. Я так осмелел, потому что шёл слегка под откос. Жарко, душно. Каска, бронник, автомат. Всё на мне надёвано. Думаю, дай прилягу, чуть отдышусь. Прилёг… И слышу, как с левой стороны от меня идут трое, один чуть впереди, а двое сзади. Форма не наша, серая, с такими чёрными вставками ромбовидными. Точно не наша форма. Думаю, ну, может, наши переоделись. Не могу понять кто. Я попытался посмотреть поверх голов, наши – не наши. Голосов не слышу, они только шепчутся. Я смотрю на них, и тут в меня всё как полетело. Они давай шмалять по мне. Ветки рядом сыпятся. Я из-за куста сполз под откос на дорогу. А они пью-пью, пули летят в меня, ровно как в кино, в боевике. Ты, читатель, наверное, хочешь спросить, как звучит пуля. Она не свистит, она разрывает воздух, когда мимо тебя пролетает.

     А нацики  продвигаются к нам на позицию, но пропускать то их нельзя. Доберутся до нас – наделают делов. И вот я начинаю. Выпускаю красную ракету – вызываю огонь на себя. Мне надо сейчас к ним приблизиться, чтобы они не начали стрелять в других пацанов.  Начинаю к ним приближаться, они стреляют по мне, и в этот момент прилетела в меня 120-я мина. Меня как жахнуло! Я отлетел взрывной волной метров на 8, автомат в одну сторону, я  в другую. Упал на землю, лежу. Чувствую контузия. Щупаю: руки, ноги целы, крови нет, боли нет, а в каске застрял осколок. Это я уже потом увидел. Башка гудит, но соображаю. Я встаю, подбираю автомат и бежать. Бежал, бежал, потом думаю, куда я бегу, зачем туда бегу, надо сюда бежать, я сюда, в эту сторону, а тут опять они. Я с ними бах-бах, перестрелка, и кубарем от них в сторону. Так я от них кувыркался минут сорок. Как заяц бегал и прыгал. А в меня летит всё, и пули с гранатомёта, и гранаты. Я даже на дерево залез и оттуда отстреливался. Стрелял из трубы, что лежала под дорогой. Я туда пролез, хотя там была установлена наша растяжка. Но я знал об этом, поэтому я через неё. Я порой стрелял, даже не целясь. И вот так сорок минут я с ними один на один. То ли они подумали, что я не один, то ли не были готовы к моему сопротивлению, но, видно, поняли, что я их не пропущу, ломиться бесполезно. Хотя они были полностью экипированы, вооружены и в касках. 

     Всё-таки, я думаю, это были поляки, уж слишком много их там было на тот момент. Позже по телевидению показывали, как они подбили наш танк, взобрались на него и кричат по-польски: «Русские, сдавайтесь!» Хоть экипаж танка эвакуировался, но командир погиб, не успел убежать. Убежал механик-водитедь и наводчик. В последствие наводчик стал Героем России танка Алёша у Новодаровке 6.06.23 (Александр Леваков  - Сашка Ласка).  В том бою мы и познакомились. Он позже с нами вместе воевал. Был момент, когда Ласку накрыл собой от осколков гранаты мой товарищ, позывной Колючий, получив серьёзные ранения ног и спины. В последствие его наградили за это орденом Мужества. 

     Поляки от меня отстали, я дошёл до наших позиций. Пока шёл, всё выглядывал на дорогу, вдруг кого-то встречу из своих. Никого. Вернулся. Всё на месте: боеприпасы, вещи, только куда-то подевались связисты. Смотрю – первая группа морпехов выходит, один из них идёт, пошатываясь, прижимая индивидуальный пакет из аптечки к ране. Пакет весь пропитался кровью. Я ему свой распечатал, он его приложил к ране. Я помог ему дойти до БТРа, и его эвакуировали. Потом постепенно начали выходить наши ребята, старшина, Глеб Анатольевич. Спрашиваю, где Кот, Сиб, а он не знает, потому что все рассыпались. Нашу эвакуационную Газель подбили, когда в неё загружали раненых. Водитель и старший сразу погибли от взрыва. Газель загорелась, вместе с ней начал гореть Тор, которого только что загрузили для эвакуации, он был тяжело ранен. Он начал кричать, чтобы его пристрелили,  ребята услышали, вытащили его из горящей Газели. Он получил множественные ранения, осколки в глаза. Слава Богу, остался жив и ныне здравствует.

     В этом бою мы потеряли 7 человек убитыми и четверо тяжело раненых. А четверо из убитых подорвали сами себя гранатами. Они боевую задачу выполнили, прорвались и взяли КПП противника, но были отрезаны от своих и без подкрепления, потому что БТРы все откатились, и они остались ни с чем.  Это была часть взвода отделения Лесника, которая напоролась на крупнокалиберные пулемёты, управляемые дистанционно. Там была каша. Их отрезало огнём. Из четверых двое раненых. Они не могли отойти. И чтобы не попасть в плен, подорвали себя. Это были Серёга – Пулемётчик, Док, Борода и Ефрейтор. Это те, кто погиб. А ещё Дед, Комар и Толя Бабай. Дед погиб на моих глазах, Толика разорвала гранатомётная мина, а у Комара пулевое ранение в шею. Он истёк кровью. Лесник ему глаза закрывал, на его глазах он и умер.

     Лесник выходил один самостоятельно с четырьмя пулями в животе на двух промедолах, да ещё с автоматом убитого танкиста. Его автомат был разбит. Так он ещё двух хохлов уложил и вышел. Остальные все вышли с небольшими ранениями, травмами и контузиями.
 
                После боя

     Мы не смогли забрать своих погибших товарищей с поля боя. Хохлы их нам не отдавали. Они сваливали тела убитых своих и наших в одну кучу и не давали опознать. С нашего батальона погибло 12 человек, у них - человек 40. Все лежат вместе, свои и чужие. Любая попытка эвакуационной группы пресекалась. Было опасно.

     Позже хохлы дали нам возможность забрать останки наших погибших и забрали своих. Только в августе 22-го года привезли останки первого погибшего. За всё время командировки при мне погибло 13 человек, 13 бойцов, ставших мне родными. Нас связала навсегда война.

     Но никого за этот бой даже не наградили. То ли забыл комбат. То ли нарочно. А Глеб Анатольевич подавал списки. Так не должно быть. Пацаны полегли, выполнив приказ. Мы, ладно, живы остались. Это и есть награда, а за них обидно.

     С того боя я сохранил флаг Российской федерации, на котором написаны наши все позывные, с которыми мы заходили на Украину. Я его сохранил и храню, как зеницу око.  Он весь пробитый осколками, но дорог мне выше всяких наград.
               
                Война –страшная штука.

     Война и смерть - две неразлучные сестры, идут рука об руку. Чем дольше находишься на войне, тем больше привыкаешь к её правилам и нормам. Ты, читатель, наверное, хочешь спросить, страшно ли видеть смерть, тела погибших своих и чужих, не преданных земле по-человечески. У войны нет человеческого лица. Она не про это. Она – про отсутствие жизни. Лежат тела рядом, а ты ловишь себя на мысли, что этого практически не замечаешь. Запах – присыпаешь землёй.
 
     Мы как-то спали в такой землянке, где в пяти метрах трупы, а рядом ключ бьёт, и мы пьём из него воду. И это на войне нормально. Определить останки бойца возможно только по жетону, железкам, медалям, если это у него есть. А так – лежит неопознанный без имени, без памяти. Если удаётся что-то собрать, то кладут в мешок и в Ростов, а потом  на родину.

     Сиб ездил в Ростов за останками наших Новосибирцев, привозил, но полевую форму пришлось выбросить. Невыносимый запах смерти, не отстирать, как она пропитывается этим запахом. Такое родственникам нельзя отдавать.
               
                Назад к своим

     По окончанию боя наш взводный докладывал начальнику штаба батальона о наших потерях и результатах. Начштаба скомандовал нам загружаться в машины и назад к своим, потому что новое боестолкновение может начаться в любую минуту. Мы уезжали на Камазе и моём Урале за 30 км от этого места, в деревню, название которой про тех, кто добывает соль, только по-хохляцки.

     Село Червоное мы в тот раз таки  и не взяли, но мы выполнили приказ, оттянули на себя большое количество противника. Хохлы думали, что мы идём на прорыв, в накат, поэтому они из Гуляйполя вызвали на нашу сторону 300 человек в довесок. Их там было на нас около тысячи плюс 300, и наша авиация и артиллерия раздолбили их по дороге. Мы дорогой ценой заставили их себя обнаружить и уничтожить ….

     Мы вернулись в расположение батальона. Это км 30 от места боевых действий, на территорию заброшенного свинокомплекса, в административном здании. Было не узнать бойцов: грязные, оборванные, посечённые осколками, даже кое-кто обмочился. Вот такая она война, грязь, смерть, потеря равновесия. Помыться–то особо было негде. Нашли какую-то баню, там и ополоснулись, чуть привели себя в порядок.

     В большом ангаре, набитым тюками сена, с боков сетка рабица, нас расположилось два взвода. Бойцы, под впечатлением от сражения, не находили себе места. Тут я вспомнил, что в моём рюкзаке ещё с Чечни лежал в заначке корвалол. Я дал им по двадцать капель. Они выстроились в очередь с кружками. Смотрю, постепенно бойцы улеглись спать. Это было с 6 на 7 мая.  И вдруг звучит команда выдвинуться на блокпост. Я загружаюсь в свой "Урал" и вперёд.
               
                Блокпост
 
     Этот блок-пост, оборудованный огневыми точками и дотами, перекрывал свободный проезд на дороге по открытой местности. Разбиваемся на две части, чтобы обеспечить ещё один блокпост: Глеб Анатольевич на один пост, мы с Сибом – на другой. А осталось то нас всего 17. Так вот и разделили нас на две группы
Сначала я завёз Глеба Анатольевича на его блокпост, они выгрузились, остальные поехали с Сибом.
     Как приехали на свой блокпост, я хотел было машину там и оставить, но велено было отвезти машину обратно в батальон, потому что засекут, раздолбят. Я угоняю машину в батальон, но сказал, что здесь не останусь, мои там на передовой, я как пришёл со своими, так и буду с ними до конца. Мне объясняют, что я водитель и не должен идти в штурм. А я им, как не должен, у меня есть автомат, я огневая поддержка, точка огневая. Меня привезли к Сибу.

     Это было 7 мая. Мы ложимся отдыхать. Наутро встаём, а меня колбасит, контачит, руки ходуном, всего трясёт.
Коля меня спрашивает: - Что случилось?  Не заболел ли?
Я ему:  – Я вообще не болен. Нервы.
А он: – Так у тебя же корвалол.
А я  всё раздал.
Я не курил до этого момента 15 лет, но вдруг выкурил полпачки, а меня дальше трясёт. Тут Коля вызывает одного паренька, он сам из Крыма, украинец, по-украински шпарит, как за здрасьте, позывной Потеряшка.
- Шуруй, -  говорит,  - в деревню. Возьми там курка-яйка и горилки, а то мы Снегиря потеряем. Только сам не потеряйся. Нам водитель нужен.

     А трясло меня, видимо, оттого, что пришло осознание, что с нами произошло. Ночью–то мозг переработал все события и меня с этого начало колбасить. А когда мне налили полную армейскую кружку горилки, я её хлоп, закусил яйцом, и, как бабка отшептала. Ну, и слава Богу! Я вновь чувствую себя прекрасно.
               
                Снова на позиции

     9-го нас снимают с блокпостов и приказ выдвинуться на те же позиции, где мы приняли последний бой. Дело в том, что после нашего отъезда приехал на наши позиции начштаба, собрал людей, кое-какие вещи подобрал, и только успели до морпехов добраться, нашу точку разломали минометами укры. Команда выдвигаться поступила от полка или батальона морпехов. Мы как добровольцы имели право отказаться идти на задание и поехать домой. Несколько человек так и сделали, их было 6, осталось во взводе 11. Нет, 8 человек и старшина отказались идти в штурм. В общем, осталось 8 человек.

     Мы грузимся, и я завожу "Урал", выдвигаемся на позиции, где всё хохлы размолотили. Тут Глеб Анатольевич делает очень хитрый ход конём и говорит:
 – Олежа, давай так: не доезжаем метров 600, там я видел ямочку. Ты там притормози, мы быстро выпрыгнем, ты в кусты загоняй машину, там такие мохнатые кусты.
 
     Я разгоняюсь, приезжаю на место, все на ходу выпрыгивают, осматриваются. А в этой ложбинке две железобетонные трубы под дорогой, которые собирают воду. Туда ныряют и прячутся наши бойцы вместе с Глебом. Я замаскировал "Урал" в акации, завалил его ветками и тоже к своим в трубу, а над нами птички, стрельба.
Так мы с полчаса просидели в трубе. Всё затихло.  Мы вылезли из трубы и начали копать себе окопчики вокруг этой трубы.  У нас была достаточно выгодная позиция: мы видим перекрёсток на Гуляйполе, как на ладони. Мы прямо его видим. На тот момент у нас появилась радиостанция новомодная, по которой можно связываться с комбатом морпехов, он может скорректировать огонь и нанести точный удар, куда надо. Это в случае прорыва.
               
                В гости к фермеру
   
     И вот мы уже целый день стоим. В этой деревне, неподалёку от нас жил один фермер. У него был скот, птица.  Все ушли из деревни, а он остался. К себе не пускал, ни разведку, никого из наших ребят. На воротах у него было по-русски написано «Уходите». Националист, понятно.  Решили сходить к нему взять у него воды.

     Мы шли так, чтобы не отсвечивать. У нас с собой были две пятилитровые баклажки. Мы пошли втроём через лесополки, кустами, кустами мимо заброшенного дома, где на крыше гнездились аисты.
Мы подошли к калитке фермера, постучались. Вышел светловолосый, мордатенький такой дядечка, с бородкой, глаза нехорошие, сердитый. Мы ему: – Здрасьте.
 А он нам: -  Какого чёрта пришли?
Мы ему: -  Дай водички.
А он нам: – Да пропадите вы пропадом! -  и матом нас.
Говорил по-русски с украинским акцентом: –Убирайтесь отсюда! Я вам ничего не дам!  Пошли вон! И послал нас куда подальше.
- Не дам ни воды, ничего.  Идите, отсюда! На фига вы вообще сюда пришли?

     Было понятно, что он настроен против нас. Он прекрасно знал, что хоть мы и вооружены, но мирных не трогаем. Это хохлы там творят чудеса, а мы нет. У нас-то нельзя это. За что? Он же мирный.  Какой он ни есть, он мирный же человек. И это было не распоряжение.  Это нас так воспитали. Нам ещё в учебке говорили, что мирный - это табу. Нас послали, мы развернулись и ушли.  А что нам делать? Там были рядом два колодца, но они были отравлены.
А откуда мы это узнали? До 6 мая в нашем взводе был старший лейтенант химзащиты в отставке. Вот, он понимал это прекрасно. Когда мы только приехали туда, мы хотели из этих колодцев напиться воды. Он говорит:
 -  Подождите, ребята, не спешите.
Поймал лягушку, набрал воды и эту лягушку туда в колодец, а она бздык и готова. Хохлы травят воду всем подряд, от мышьяка до цианистого калия.
-Поэтому, - говорит, - лягушка — это такое существо, первое дело, как канарейка в шахте.

     А этот фермер был довольно-таки богатый, потому что у него свой сеновал, сено тюками в большом количестве, своя сельхозтехника: два трактора, пресс-подборщик, машина, полно всяких сараек, стаек, большой курятник, куры, коровы.
Но видели мы его тогда в последний раз. Потом мы его нашли закопанного в собственном дворе. А выяснили так.
      Мы за ним особо не следили, но однажды почувствовали, что какая-то тишина в его стороне, нет света в доме. Подумали, может, ушёл, уехал куда-то. Об этом чуть позже.
Мы всё сидели возле своих труб, особенно, когда начинали летать птички. Тогда мы прятались в трубы, и ночевали там же. Наша задача была отслеживать, что, где происходит и докладывать.
Через пару дней к нам приезжает комбат морской пехоты. Это был пример неграмотного командования.
Спрашивает: - Что вы тут сидите? Вам было приказано двигаться вон туда, на перекрёсток.
Ему Глеб говорит, что перекрёсток весь простреливается миномётами, всё открыто.
- Сейчас мы, - говорит, - только там появимся, нас просто заровняют миномётами, и всё.
 А комбат: - Чего у вас тут за сучья свадьба?  Я за 71 день войны еще такого не видел, чтобы отказывались.
Ему Глеб: -Ты понимаешь, что я остатки взвода там уложу и всё.
А он: - Я вам привезу туда ящики от ракет, землей набьёте и перекроете.
Я ему говорю: -  Ты дурак? Нет? 120-ую мину ты хочешь этим ящиком выдержать? В три наката землянка не выдерживает. Просто пробивает и всё. Ты смеёшься, что ли?
Комбат: -  Ну, ладно, сидите там.
Тут у нас один ещё выскочил с ножом на него, чуть не зарезал.
Он бежать: -  Ну и сидите.
И берёт весь квадрат закрывает на 7 дней. Это значит, любое передвижение запрещено. Это такое наказание.
Я говорю ему: - У меня Урал стоит рядом, здесь твои морпехи стоят, БТРы, один БТР подбит.
Так он и своим тоже запретил любое передвижение. Им-то хоть маленько что-то завезли, а у нас ни провианта, ни воды, ни фига.

     Мы остатки еды доели.  Сидим день, два, три. Продукты закончились. Воду мы уже собираем, росу с поля, чтобы пить. А постираться? То, что собирали от   дождя. Мы воду плащ-палатками собирали в отдельные бутылки, иногда пили, когда было невмоготу.  Но когда дождь, тоже не мёд.  Вода в окоп набирается по самое не хочу. Сидим в этой воде, пытаемся просушиться, залазим в бетонные трубы. Вроде просушимся мало–мальски, потому что шибко костёр не разожжёшь, его заметят дроны, то есть очень всё сложно.

     А ещё и есть было нечего. Совершенно. Квадрат закрытый, машина вот стоит, но Глеб говорит: -  Если ты поедешь, тебя, свои же расстреляют, потому что он любое передвижение закрыл по району за то, что мы отказались лечь под миномёты. Он сказал: -Раз вы отказываетесь, ну и сидите здесь. И уехал. А квадрат закрыл, дал указания, то есть все, любое передвижение, любое движение техники - расстреливать на месте без предупреждения. 

     Но кушать хочется очень. И вот тут рождается такая идея на счёт поесть.  Что там в этой французской кухне? Это же в Парижах едят лягушек.  Мы незаметно добрались до болотистой речки, что была не очень от нас далеко, наловили лягушек, соорудили маленький костерок, отрезали лягушкам лапки, добавили остатки сухпайков, соль, перец, вот и супчик. Ох, и сладким же он нам тогда нам показался.

                Ночёвки в "Уральчике".

     Мой "Уральчик" Кузя стоял замаскированный в кустах неподалёку от расположения. У пацанов мало места, а тут ещё я.  Поскольку я водитель, то у меня была возможность и соблазн ночевать в своём "Уральчике", там сухо и почти тепло. Но меня не отпускал страх, потому что "Урал" был на значительном отдалении от общей группы. Я спал, как говорится, одним глазом. Я слышал, что у какой-то птицы спит только одно полушарие, а другое в это время бодрствует. Здесь то же самое. Поэтому я так  спал, что  всегда один глаз был открытый,  автомат постоянно заряженный был,  только  наводишь и пальцем нажимаешь - всё, и он начинает стрелять. Вот. И у меня  была дилемма, как лучше лечь, куда головой, потому что  автомату, если ты ложишься в сторону водителя, баранка мешает.
               
                Снова к фермеру

     - Где-то на шестой день открыли квадрат. Подъезжают морпехи. Вот как раз в этот заброшенный домик, где аисты. И они, слышим, начинают стрелять. Мы пошли проверить, посмотреть. Выходим, а они курей стреляют. А мы задаемся вопросом, откуда эти куры.
 -  Сиплый, - я говорю, - пойдем посмотрим, откуда куры. Это нашего фермера, да?
Мы подходим. А нам морпехи рассказывают, что, когда они приехали, зашли в дом, а дома никого нет.  Дом брошенный, всё открыто.  А тут полная стайка кур, коровы все попадали, побиты, все подохли, одни куры остались, наверное, самые живучие. Морпехи их напоили, колодец рядом.  Коль куры пьют, живые бегают,  значит, колодец хороший. Заходим, смотрим,  нет фермера. Мы  всё обошли, обследовали  с осторожностью, понимаем, что здесь что-то не так, потому что всё открыто: шкафы выдернуты, всё вытряхнуто, документы валяются, а его нет на месте. Ничего понять не можем. Что за дела? Ну, может, без документов ушёл, рванул когти, да и всё. Ну, ладно. И тут мы находим лаз в подвал. Мы заходим в этот подвал, там мочёные овощи, брюква, еще что-то, солёные огурцы, находим банку сала, мы эту банку взяли с собой. И дальше проходим - там большой подвал и продолжение подвала. Оно, вроде, как не дверь, а как типа стеллаж - не стеллажа, но что-то подозрительное. Мы её дёрг, а она открывается. Мы туда заходим, а там лежанка, свечка самодельная, матрас свёрнутый с подушкой и одеялом. Мы думаем, зачем в подвале лежанка? Фермер здесь так неплохо жил, по нему же не стреляли. Что-то ничего не можем понять. И мы с Симоном начинаем догонять, почему наш левый фланг, наших ребят, постоянно первую роту долбили. И долбят, как только любое движение, они прямо четко туда накрывают. Мы поднимаемся вверх, а там лесенка, и мы выходим прямо на крышу гаража.  А оттуда наш левый фланг, как на ладони. То есть в бинокль видно вообще всё. И понимаем, что у него здесь жил корректировщик. И он передавал всю информацию куда надо.

     А когда мы 6 мая пошли на штурм, БТРы, техника, он, видимо, испугался, хотел дёрнуть. Но так как мы здесь все двигались, корректировщик не мог скрыться незамеченным. А когда мы приходили к этому фермеру за водой, он ещё там находился. Вот, почему нас фермер прогнал и не дал воды, не пустил нас на порог и с нами разговаривал через забор. Мы подумали, что, должно быть, фермер дёрнул вместе с корректировщиком отсюда.  Мы решили зайти в дом, поискать сковородку, на чём пожарить кур.
Я говорю: - Коля, ну что-то мне не нравится здесь. Давай-ка я на чердак слажу.
Я всё, давай обследовать, пока морпехи - дагестанцы, занимались своим делом, отстреливали кур, щипали их и готовили в суп. А мы продолжили обследовать ситуацию. 
Смотрим, техника стоит брошенная, и машина тоже стоит. Документы разбросаны. Ну, куда-то же он делся?
Я говорю: - Представь, он сейчас возвращается, а мы тут курей долбим.
Коля: - Он, по-моему, не вернётся.
Я говорю: - Мне тоже кажется, что не вернётся.  Ну, пойдём дальше.
Заходим за дом. За домом садик, где растут яблони, вишни, черешни. Вот и тут небольшой такой полисадничек перед домом.  Подходим ближе… и вонь, несносный запах чего-то гниющего.
Я говорю: - Подожди, лопату возьму.  Пошёл, нашёл лопату. Смотрю внимательно, а земля какая-то свежая.  Я в землю-то на полтора штыка и вот он. Лежит. Фермер.  Я понял, что его убрал корректировщик, потому что ему уходить с фермером не с руки было, лишняя ноша, балласт. А он тем более старый человек, сколько он пройдет, неизвестно.  И оставлять его нельзя, потому что он язык развяжет. Он же с ним какие-то беседы вёл. Ну-ну. И прикопал прям там же.  Вот вам нечеловеческие отношения. 

     Я первые воочию увидел низость этого нацистского режима. Нацики воспользовались им, как... Ну, ты понял, читатель, а потом расправились. Мы присыпали фермера и доложили спецотделу для дальнейшего расследования.
               
                Перед отъездом домой
 
     Близилось завершение моего контракта на СВО. За это время я так устал видеть смерть и кровь войны, что, как Робинзон Крузо на острове делал нарезки на дереве, отмечая последние дни моего пребывания на войне. Семь, шесть, пять дней… Каждый день считаешь, как последний. А тут прорыв с хохлятской стороны, а мне так не хотелось погибать. Дожить бы до конца. Меня одолевали мысли, зачем я сюда поехал. Хочу домой, хочу домой. Я молился даже так, что я был согласен на всё, только лишь бы приехать домой и увидеть маму. Вот у меня какие мысли были. Правда войны не располагает к лирике. Человек хочет побеждать, а не погибать. Понятно же, да? Он хочет победить и с победой вернуться домой. А война – это билет в один конец, особенно если ты из штурмов. Но мне повезло, я, хоть и получил ранение в спину, которая до сих пор мне не даёт покоя, но остался живой.

     А потом в сентябре-октябре 22-го года грянула мобилизация. А как мобилизация началась, я снова пошёл в военкомат. Говорю: - Ну, возьмите меня-то.  А они мне: - По второму разу, что ли? Ты снят с учёта, иди отсюда. Да, и чтобы мы тебя больше не видели. У меня теперь это часто бывает, особенно вот в такие минуты, когда недавно товарища хоронил, моего же батальона. Он дважды заходил на СВО и вот сейчас погиб.

     В момент, когда эта тяжёлая весть про моего боевого товарища  прилетела, я находился дома. Вышел с сигареткой на улицу, и вот вы знаете, ко мне вернулся запах смерти, это запах смесь человеческой крови, пороха, дыма и травы или соломы. Мозг неотступно помнит этот запах, запах войны. Этот запах ни с чем не перепутаешь.  Он сидит где-то в голове и возвращается, когда захочет. Я не могу этим управлять. А говорят, смерть не пахнет. Пахнет, ещё как пахнет.  Вон, когда Деда убило.  И это кровь не животного, а человека. Теперь этот запах неотступно преследует меня, как будто я до сих пор на войне.
               
                Почему человек идёт на войну

Мы как-то заговорили с Бородой, зачем человек идёт на войну.
Он говорит: - Я за медалью пришёл. Я хочу медаль заработать здесь.
Он так это объяснял. Он хотел стать героем. Но удалось только посмертно.
Я тоже хотел стать героем, хотя бы медаль заслужить. Были такие меркантильные мысли, но мне наградой стала жизнь. Медаль мне так и не дали. Но я не в обиде. Жив и Слава Богу. Моя победа в том, что я хотел пойти на войну – пошёл и честно воевал.

                12 февраля 2026г. Новосибирск