Ладонь на лбу

«Сон и эхо»

«Еда — это любовь»
— Одри Хепберн


I. Сон

Из ночи в ночь — всё то же сновиденье:
Не склонен к изменению сюжет.
Твоё лицо мелькает на мгновенье —
И темноту пронзает белый свет.

Ты мне ко лбу прикладываешь руки —
И вдохновенью не хватает слов;
И в тишину, толпой, сбегают звуки,
И застывают стрелки у часов.

И на секунду кажется — ты рядом…
Но душит страх: а вдруг сейчас уйдёшь?
Повеет обжигающей прохладой —
И станет светлый день на ночь похож…

И бешено забьётся сердце в престо,
И я исчезну навсегда в себе…
И только жар спасительного жеста
Меня вернёт из небытья — к тебе.

Сил не хватает одолеть сомненье.
«Не уходи, постой!» — слетает с губ.
Не позволяй остаться в сновиденье —
С самим собой бороться не могу.

Без помощи — побега шанс — ничтожен,
Без рук тепла — недолго продержусь!
И холод поползёт змеёй по коже,
И сразу станет нечитаем пульс.

Но в двух шагах от ада или рая,
Борясь за шага каждый сантиметр,
Любовь со смертью в клинче, замирая,
Вновь слову «жизнь» вернёт приоритет.

Твой нежный голос — лучшая награда.
Ворвались звуки шумною толпой.
И не ругайся, милая, не надо…
Я умереть готов, но лишь с тобой.

16.11.2011

Я написал это в 2011-м.
Не думал об Одри.
Думал о женщине, которую любил —
Или мне казалось, что любил.

О сне: она входит, кладёт руку на лоб.
Я просыпаюсь в пустой комнате.

Странно: я никогда не запоминал сны.
А этот запомнил —
До строчки, до жеста, до температуры ладони, которой не было.


II. Велп, 1944. Эхо

Этот жест… он не мой.
Эхо чужой войны, чужого голода, чужого спасения.

Он пришёл из прошлого — из подвала в Велпе,
Где шестнадцатилетняя Одри носила еду парашютисту.

17 сентября 1944-го. Битва за Арнем проиграна за пять дней.

Британский офицер прячется в подвале их дома.
Мать Одри, баронесса, отправляет ему шампанское с запиской:
«Бедному британскому офицеру — он такой худой».

Одри шестнадцать.
Она носит ему еду.

Скрип половиц — каждая с мольбой: «Не заскрипи».
Запертая дверь. Тишина, в которой слышно, как стучит сердце.
Запах угля и сырости. Керосиновая лампа — жидкий жёлтый свет,
Не достающий до углов, до лица, оставляющий щёки в тени.

Она знает: если немцы найдут — расстреляют всю семью.

— Сколько тебе лет?
— Шестнадцать.
— А мне двадцать два. У меня дома сестра… тоже шестнадцать.

Она смотрит на его мундир. Пуговица болтается на одной нитке.
Она не говорит ему.

Потом забудет его имя.
Пуговицу запомнит.
Жест — запомнит телом.


III. Арнем, февраль 1945. Сон наяву

Снег, который не тает.
Голландская зима, которая убьёт двадцать тысяч человек.

Еды нет.
Она лежит на кровати. Пальцы распухли, волосы выпадают, вставать нет сил.
Запах больницы: карболка, ветошь, собственная гниющая кожа.
Одеяло шершавое — колется, даже когда лежишь без движения.
Холод металла — ручка кровати, за которую никто не держится.

На стене — детский рисунок: лошадь, солнце, дом с трубой.
Ребёнок, который это рисовал, уже не дышит.

Приходят английские солдаты.
Она просит сигарету, просит шоколад.
Офицер даёт пять плиток.
Она съедает всё сразу — и ей становится дурно.

Обёртка от шоколада — красная, серебряная — шуршит в распухших пальцах.
Она скомкает её, спрячет в ладони, будет хранить три дня:
Развернёт — понюхает — снова сомкнёт пальцы.

Потом обёртку заберут. Вместе с умершими.

Кто-то кладёт ладонь ей на лоб — проверяет, жива ли.
Секунда.

Я всё время возвращаюсь к этому «дурно».
Не от шоколада.
От тепла, которого слишком много, когда ты уже отвык.

Это был не сон.
Но запомнилось — как сон.


IV. Эфиопия, 26 марта 1988. Возвращение жеста

Ей шестьдесят. Вес — сорок пять килограммов, столько же, сколько в пятнадцать.

Палатка. Дети. Потолок.
Тишина — только шёпот медсестёр, обрывающийся, когда она входит.
Дыхание — чужое, частое, горячее.
Распухшие пальцы. Запах голода — сладковатый, тошнотворный.
Шершавое одеяло под пальцами — такое же, как в Арнеме.

На стене палатки — новый рисунок: человек, солнце, миска.
Ребёнок, который это рисовал, смотрит на неё.

Она кладёт ладонь мальчику на лоб.

— Мама… мама…
— Я здесь.
— Я не мама.
— Но я здесь.
— Я знаю.
— Я ждала.
— Я выжила.
— И ты выживешь.

Она не плачет. Оператор плачет.

Эхо сорок четвёртого года
Накрыло палатку в Эфиопии.


V. Сомали, октябрь 1992. Последний сон

Врачи сказали: полгода.
Она едет.

Я не понимаю этого.
Когда мне говорят «полгода», я думаю: куда поехать, кого обнять, что успеть дописать.

Годы шли, но жест оставался тем же. Даже когда она знала: это последний сон.

А она едет туда, где нет ничего:
Ни обнять некого, ни написать некому.

Только рука на лбу, запах дыма от костров, на которых не сварить супа, потолки палаток, шершавая ткань под пальцами, шёпот и взгляд ребёнка, который ждёт.

Это уже не миссия.
Это сон, из которого она не хочет возвращаться.


VI. Толошеназ, 20 января 1993, 8:00 утра

Роберт держит её за руку. Сыновья — рядом.
Она закрывает глаза.
Роберт кладёт ладонь ей на лоб.

Ей шестьдесят три — столько же, сколько было бы тому солдату, если бы он дожил.
Круг замкнулся.

Я всё думаю: успела ли она вспомнить?
Ту секунду, тот шоколад, ту ладонь, пуговицу на мундире, шуршание обёртки, рисунок на стене…
Или уже не надо было вспоминать.

Жест сам всё помнил.


VII. Сон и эхо. Здесь и сейчас

Вот что связывает стихотворение и Одри Хепберн — жест.
Не она. Не я. Не стихи.
Жест.

Каждый раз — проверка:
Ты ещё здесь?
Ты ещё жив?
Ты не один?

Я не знаю, кто проверяет.
Может быть, Бог.
Может быть, просто жизнь, которая не хочет отпускать.

Тепло ладони — тридцать шесть и шесть.
Холод экрана — температура пальцев, которые долго держат стекло, а на экране дрожит тень от лампы.

Керосиновая лампа Велпа давала свет на три метра.
Свет смартфона в 2026-м бьёт в лицо с двадцати сантиметров.
Тот свет прятал лицо рыцаря.
Этот свет прячет наше.

Кто сегодня варит суп для того, кто смотрит в потолок?
Кто нальёт его в остывающую миску?
Кто сядет рядом?
Кто положит руку на лоб?
Кто скажет: «Я вижу тебя»?

Я не знаю.
Я не спрашиваю.

Я вижу своё отражение в чёрном стекле.
Оно не моргает.

Это не сон.