Ты, или Странная любовь. 2026. Глава 2

Внимание! Произведение содержит темы сложных взаимоотношений, психологического конфликта и эмоциональных переживаний. Рекомендуется для читателей старше 16 лет.

Начало: http://stihi.ru/2026/02/06/110






ЦИКЛ «СТРАННАЯ ЛЮБОВЬ»
ГЛАВА ВТОРАЯ

ПАРАЛЛЕЛЬНЫЕ МИРЫ
Всякая любовь законна, если это любовь («Тот самый Мюнхгаузен»)



ЧАСТЬ 1
ПОДКОЖНЫЙ РЕЗОНАНС


Город и вся страна замерли в ожидании Нового года. Уже стояли наряженные ели, а улицы сверкали ажурными арками иллюминации. Зима в этом году наступила сразу и вовремя: снега было много, мороз щипал щёки, а зимнего солнца хватало с избытком. Одним словом, зима радовала всех.
Но ожидание Мартины было двойным. Помимо праздника, она ждала его. Присутствие незнакомца поселилось под кожей — тихим, навязчивым гулом, ритмом второго сердца. Внешний мир сиял белизной, а её внутренний наполнялся оттенками, которых не было в палитре реальности: васильковый полумрак, запах кожи и алого цветущего мака, далёкого дыма, возникавшие ни с того ни с сего, как воспоминания о запахах, которых она, возможно, никогда не знала.

Все выходные семья проводила на даче. Мартина любила зимний лес и лыжные прогулки. Лес был необыкновенно красив и тих в это предновогоднее время. Она не могла насмотреться, не могла надышаться чистым, колючим воздухом; вслушивалась в ту первозданную, звонкую тишину, что бывает только в морозном лесу.
И именно в этой тишине его присутствие ощущалось особенно явственно. Не как видение, а как тихий резонанс в душе.
Когда она проходила на лыжах мимо старой сосны, то знала, что должна обернуться. И каждый раз на том месте, где только что лежал нетронутый снег, отпечатывался один-единственный чёткий след — не лыжный, не звериный. Отпечаток босой человеческой ступни. Она заставляла себя не смотреть, спешила дальше, но ледяной комок восторга и ужаса уже катился по спине. Лес переставал быть просто лесом. Он становился полем их немого диалога.

Имеет ли запах зимний лес? Она задала этот вопрос не себе, а пустоте между стройными соснами, чувствуя, что вопрос дойдёт до адресата. И тут же, в ответ, в сознании всплыли готовые строки — будто кто-то положил их на язык:

Да, имеет!
Он не распадается на мириады
отдельных ароматов, как весной
или летом — где у каждого цветка,
у каждой травинки свой неспокойный дух.

Она замерла, вслушиваясь в эфемерный голос. Стих был её, но интонация — чужая, более твёрдая и уверенная. Как будто её мысль кто-то отшлифовал. Она повторила строфу шёпотом, и воздух перед лицом застыл плотным, видимым облачком. В его мелких кристаллах на миг показалось — нет, почувствовалось — что-то ещё: не сосны, не снега, а далёкий, тёплый запах мужской кожи, смешанный с дымом. Или ей это только померещилось?
Она засмеялась коротким, нервным смешком, который тут же поглотила лесная тишина.

Так и было теперь: её творчество стало каналом. Она писала — он правил. Она спрашивала — он отвечал намёками в её же строфах.

Он пахнет чистым снегом и тишиной!
Как осень пахнет не прелым листом,
а высью,
Так запах зимнего леса — сама Зима:
Безмолвие. Пространство. Свет. Метель.

Закончив мысленно, она почувствовала странное удовлетворение, будто сдала экзамен. Или получила одобрение. Это было почти осязаемо, как лёгкое прикосновение к плечу сквозь толщу пуховика. Она резко обернулась. Никого. Только снег, искрящийся на ветвях, и тот самый, описанный только что, запах абсолютной, безлюдной чистоты.

Углубляясь в чащу, она не могла наглядеться на зимние убранства деревьев. Удивляясь изобретательности природы, она то и дело останавливалась, чтобы записать в смартфон рифмы, снизошедшие будто сверху. Но теперь она ловила себя на мысли: эти строки рождались не в тишине её разума. Они приходили уже обработанными, отшлифованными, будто её смутный восторг пропускали через чужое, более умелое сито.
Лесное озеро, подёрнутое матовым льдом, и сияющий вдали купол церкви вдохновили её на строфы, которые сложились сами — быстро, на одном дыхании, будто диктовка. Она записывала, почти не глядя на экран, и лишь закончив, взглянула на текст. И снова — лёгкий холодок пробежал по спине. Стих был слишком хорош. Слишком точен. В нём была та самая, уже знакомая, чужая уверенность.

Ажуром снежные покровы
Укрыли лес!
Не дрогнет ель – могучий страж,
Как Геркулес!

Она прочла вслух, и её собственный голос в зимней тишине прозвучал странно двойственно. Будто за её спиной кто-то вторил ей в унисон, добавляя обертона. Она резко обернулась. Никого. Только её лыжня да следы зайца, петляющие к озеру. Но ощущение, что её слышат, что каждое слово тут же подхватывается, взвешивается, а затем одобряется, стало таким же явным, как мороз, щипавший кожу.

ВысОко замерли все кроны,
Достав небес!
Всё в зимней тишине притихло
И даже плёс!

 Она замолчала, прислушиваясь к внутренней тишине. И в ней, как эхо, отозвалась чужая мысль — не слова, а чистый образ: не она смотрит на застывшее озеро, а кто-то смотрит на неё со стороны той церкви, через километры заснеженного леса. И в его взгляде — нежность и безмерная, всепоглощающая тоска.
Мартина зажмурилась, пытаясь стряхнуть наваждение. Когда открыла глаза, солнце, пробиваясь сквозь ветви, ослепительно брызнуло в лицо. Она продолжила шёпотом, уже не как поэт, а как заговорщик, передающий пароль:

Забраться в чащу – каков стимул:
Там склад чудес!
По требованию для зимы
Три – на развес:
Полтонны вьюги, тонну снега,
Ветров – туЕс,
И солнца зимнего в избытке –
Каков замес!
Ажуром снежные покровы
Укрыли МИР!
Зима – волшебница и маг,
Она – факир!

На последней строчке она выдохнула облачко пара и в его медленном танце увидела — нет, почувствовала — лёгкое, почти невесомое прикосновение к щеке. Тепло в ледяном воздухе. Как поцелуй сквозь время и расстояние. Она не шевельнулась, боясь спугнуть этот миг.

Зима, кудесница — зима,
Как удивительны снега,
Пруды, что ты сковала льдом:
Хрусталь звенит в нём под коньком!
Ни дня нигде не задержалась,
Ты с первых дней мела, старалась.

И нынче ты, зима, строга:
Леса, одетые в снега,
Безмолвно, тихо так стоят…
И ели строго ввысь глядят,
Как вОины Руси — с былин,
Дожившие все до седин!

И в этой звонкой тишине его присутствие было особенно явным. Не как видение, а как тихий резонанс. Она ловила себя на мысли, что описывает красоту не для себя, а для него. Будто он идёт рядом, чуть сбоку, не оставляя следов на снегу, но отбрасывая лишь ей видимую тень на её собственный путь.
Строки лились сами собой:

Застыл, вкушая неба синь,
В пальто из снега строй осин.
Рябины куст ждёт похвалу,
Гостей зовёт к себе, к столу:
Он ягоды сберёг в пургу
Для птиц: красны, хоть и в снегу!
Ивовый куст — склонился долу,
Касаясь у ольхи подола,
В тулупе — приобрёл в пургу,
Ольха сама стоит в снегу!
(Ах, как уместен здесь глинтвейн!)
Отряхивает снег с ветвей
Береза, будто шаль с плеча,
А в нём от солнца блик луча!

Искрится снег и лес безмолвен.
И гость любой в нём хладнокровен,
Настроен, как и лес, молчать,
Вкушая красоты печать!

В лесу так хорошо думалось... она любила больше всего уединение.


Новый год встречали всегда на даче всей семьёй. Они приехали с мужем, чтобы подготовить дом к приезду детей и внуков. Георгий сразу занялся установкой ёлки и новогодних гирлянд, чтобы дом засверкал к приезду гостей. Наряжала ёлку всегда сама — любимое занятие с детства.
Развешивая игрушки, она машинально отстранила одну ветку — и сердце ёкнуло. Там висел шар, который она не вешала. Шар был синим, васильковым. Такого среди их игрушек не было. Сняла и словно обожглась об него. Повесила обратно быстро, с ощущением, что совершает не ритуал, а таинство. «С новым годом, — мысленно прошептала в пустоту, — если ты здесь». Из динамика умной колонки сам собой заиграл вальс. Мартина опешила, но списала это на случайный сбой.

Муж взялся растапливать баню. Для приготовления новогоднего стола впереди был целый день, 31 декабря. Да и всё было в принципе готово — всё привезли с собой. Оставалось лишь собрать оливье. Главное — традиционное изобилие: горы мандаринов на пять дней вперёд, красная икра, шампанское. Их стол всегда ломился от яств; Мартина гордилась этим. Да и взрослые дети обязательно привезут с собой свои угощения, подарки и изысканные напитки.
Со спокойной душой она взяла лыжи и ушла в лес.

Летел лёгкий пушистый снег — именно такой, какой должен идти под Новый год. Вспомнила собственное, написанное в детстве стихотворение:

На ладонь легла снежинка,
Как до дома донести?
Ведь она, как та пушинка,
Дивной чудной красоты!

Вся ажурная, в узорах,
Как резная, и по кругу
Стрелы, пики, как заборы,
Не поранить ими руку!

Я несусь домой вприпрыжку:
«Мама! Мама, посмотри!»
Но раскрыла ей ладошку –
Там лишь мокрые следы…

В лесу её мысли обычно успокаивались. Заснеженный, как заговоренный, он приводил её в восторг! Но теперь этот восторг был обоюдоострым. Встречая редких лыжников, она ловила себя на желании скорее спрятаться.

Белесый лес в своем уборе,
Как в чарах, так в снегах стоит!
И, дремлет тихо, и спросонья
О чём-то с небом говорит.
И вот Береза, что подковой
Под снегом изогнулась вся,
Как в сказку, молча пропускает
Лишь избранных; средь них и Я!

Её уединение с лесом стало уединением на троих: она, лес и тот, незримый, чьё внимание она ощущала на себе физически, необъяснимо. Она любила оставаться с лесом один на один. А теперь — оставалась наедине с ними.

Я, молча погружаюсь в сказку,
Что снежным серебром манИт.
И лес подарит свою ласку,
В свои секреты посвятит!
Не дрогнет ветка, смолкли птицы
И стука дятла не слыхать.
Так до весны в забытьи сонном
Лес будет тихо отдыхать!

Но сегодня лыжня была ровной, накатанной и совершенно пустынной. Пройдя по ней два больших круга, Мартина повернула к дому. Всё было спокойно. Ни видений, ни навязчивых звуков — лишь хруст снега под лыжами. «Наверное, и Ты готовишься к Новому году», — ревниво мелькнула мысль.
Именно в этот момент она осознала, что в своих мысленных монологах уже не называет его «Инкогнито». Обращаясь к пустоте леса, к тишине в своей голове, она всё чаще и чаще говорит одно короткое, интимное слово: ТЫ. Оно родилось само, как естественное сокращение дистанции, которой уже не существовало. Это был акт признания. Он оставался загадкой, но при этом стал невидимым собеседником.


Наконец вернувшись на дачу, она попала прямиком в натопленную мужем баню. Баню в семье любили все. Печь «Кастор» позволяла устроить и сауну, и русский пар.
Но в этот раз, скидывая одежду в предбаннике, она заметила на лавке шапку для бани — с вышитым по войлоку синим васильком. Сердце ёкнуло. Она взяла её в руки — шапка хранила лёгкое, неуловимое тепло. Подивилась, но промолчала. В этот момент Георгий, выглянув из парной, спросил: «Красивая! Когда купила?». Она лишь покачала головой и надела её на голову. Что это было? Она не знала. Но обсуждать с мужем не стала, чувствуя себя преступницей.

В парной, под мерный стук веника в руках мужа, тело расслаблялось, а сознание, наоборот, обострялось до предела. Лёжа на полке из абаша, она перестала чувствовать границы кожи. Тепло растекалось не от пара, а изнутри — из самого ритма сердца. И в этой истоме, сквозь шелест листьев веника, в сознании сложилась чужая строчка. Чётко, как диктовка, низким, тёплым голосом, которого она никогда не слышала (разве что в том видении в сквере осенью?).
Да, это голос Инкогнито, голос Ты!
"Твоё тепло — моя метель.
Твой смех — моя капель".

Она замерла, не в силах пошевелиться. Это был не монолог. Это был ответ. Первый прямой и адресный. Георгий что-то сказал про пар, но она не расслышала. Весь мир сузился до этого голоса, звучавшего под кожей, в самой крови.
Из парной, обернувшись в полотенце, она вместе с Георгием выскочила в сугроб. Была ночь, и звёздное небо раскинулось над головой бескрайним чёрным бархатом. Она любила совмещать противоположности: парную — со снегом, вкус соли — со сладким. Но сейчас ей было не до игр.
Звёзды манили. Повалявшись в снегу, она приложила снежную горсть к лицу — и сквозь ледяной ожог ясно ощутила на своей коже след чужого прикосновения. Чувство от этого было точно таким, как в парной от голоса. Она резко вздрогнула всем телом.

После бани, облачившись в мягкий халат, она не пошла на первый этаж к мужу, смотревшему там телевизор (он мог и уснуть).
Она лежала с закрытыми глазами в спальне. Телевизор был выключен. Аромат масел на теле смешивался с запахом хвои из гостиной. На столике мерцал экран смартфона. И тогда, в полной тишине, она увидела — не глазами, а тем самым внутренним зрением, — как на заблокированном экране вспыхивает и гаснет уведомление. Без звука. Без текста. Просто мигающая точка, как сигнал. Как моргание звезды в самом чёрном небе.

Она не потянулась к телефону. Она лишь улыбнулась в темноту. Игра продолжалась. Параллельные миры начали сближаться.

Взяв смартфон, она подошла к окну и села на подоконник. Блокнот приложений стал её священным свитком, лабораторным журналом этой странной болезни под названием «Ты». Стихи приходили не как вдохновение, а как наваждение, и она записывала их быстро, бездумно, будто под диктовку. Ей не нужно было сочинять — нужно было успевать записывать. Она писала для него. Чтобы он увидел мир её глазами. Чтобы доказать: я здесь, я чувствую, я помню.

А за окном летел лёгкий пушистый снег. Она приоткрыла окно, высунула ладонь, поймала одну снежинку, рассмотрела ажурный узор и почувствовала, как в голове тут же складывается новая строфа — нежная, личная, не про любовь, а про неё саму. Про её детскую, никому не видимую тоску по чуду. Она писала, и ей казалось, что он стоит за спиной и читает через плечо, и от этого тепло разливалось по спине.

Ловлю снежинку прямо в руку,
На всю ладошку и с каймой
(Струятся с неба, как те реки),
Вдруг на глазах стекла водой!
А я хотела на ладошке
Её до дома донести,
Порадовать семью немножко,
И в холодильнике спасти!

Она замерла, глядя на экран: «Порадовать семью». Горькая ирония пронзила её: «Какую семью? Ту, что у неё есть, или ту, параллельную, что живёт в её снах?»
Душевный раскол в ней углублялся.



ЧАСТЬ 2
НАВАЖДЕНИЕ

«Кто ОН? Этот мужчина, которого я изо всех сил гнала из памяти...» — мысль прозвучала жалко и беспомощно. Мартина сознавала, что больше не гнала его от себя. Она принимала. И от этого было в тысячу раз страшнее. Она прижала ладони к вискам, будто пытаясь сжать разрывающуюся голову. И из этого сжатия, из гула в ушах, родились не слова, а ритм — короткий, колкий, как удары метели о стекло. Она задышала в такт ему и поняла: это стих. Его ответ. Вызов. Она машинально спешила его записать в смартфон, пока не забыла, пока этот чужой пульс не слился с её пульсом навсегда.

Метёт метель — на сердце холодно,
Метёт метель — душа болит,
Метёт метель, а мне так боязно
Любить тебя и не любить…

Она вздохнула, глядя на строчки. Это была её боль. И это была его диагностика её состояния. Он знал. Знал её раздвоенность, её страх, её невозможность выбрать. И он выкладывал это перед ней, как карту, по которой им предстояло идти дальше. В этом было что-то от жестокости и что-то от бесконечной близости.
Мартина закрыла блокнот смартфона.  От стиха «В метель» исходила такая щемящая, обжигающая правда, что тело отозвалось раньше разума. В горле пересохло, по коже пробежали мурашки — но не от страха, а от предвкушения.
Она встала с подоконника, запахнула халат и подошла к большому окну в гостиной. За окном разыгралась настоящая пурга.

И льнут одна к другой все ели.
Закутались, как в шаль, в снега:
Ждут, затаившись, не метели —
Им по душе сама пурга!

И душа заходилась в непонятной тревоге, как часто бывает в непогоду. Но это была не просто тревога. Это было зовом. В полумраке комнаты, освещённой лишь тусклым светом уличного фонаря и отблесками огня камина, она чувствовала себя не наблюдателем, а участником какой-то тайны. Она, не отрываясь, смотрела на фонарь, который, казалось, не качался вверху на опоре, а сама белая, вязкая пелена метели раскачивала его свет из стороны в сторону, как маятник или как детскую подвесную люльку.
Слова родились сами — тихие и убаюкивающие, но в них сквозила усталость мира, его древняя, нечеловеческая мощь. Она не сочиняла. Она записывала под диктовку стихии:

Качают фонари, качают,
Как в детской люльке свет печальный.
С окна за ними наблюдаю:
Свет, как живой, стал с холодами.

Она прошептала строфу, и ветер за окном вдруг стих на мгновение, будто прислушался. А потом ответил завыванием — низким, басовитым, словно чей-то голос. Мурашки побежали по коже. Она продолжила:

Тот свет с заботой пеленает
Метель в свои пеленки знаний
(Она древнее всех нас с вами).
Поёт и говорит словами…

В комнате было тепло и уютно, но Мартину охватил ледяной озноб изнутри. Чем больше она вглядывалась в затихшую, засыпанную снегом темноту за стеклом, тем тревожнее и теснее становилось у неё на душе. Это была уже не беспредметная тоска. Это было ощущение занятого пространства. Спина напряглась, кожа заныла — будто кто-то вплотную придвинулся сзади, дыша в затылок, сливая с ней тень воедино. Она обернулась — никого. Только отблески огня в камине танцевали на стенах. Но чувство не отпускало. Он был здесь.
В комнате. В воздухе, который она вдыхала. В ритме её собственного сердца, которое билось слишком громко, словно пыталось заглушить глухой стук ещё одного, которое билось где-то рядом в её же  груди.
Ей явственно чудилось в шуме ветра: не «она», а «я». «Я древнее всех вас». Она замерла, прижав ладонь к стеклу. Холод проник до костей, но внутри всё горело. Метель за окном ожила, обрела личность, волю. И эта воля была обращена к ней.

«Накрыла я уже весь город
Лебяжьим пухом. Следом — горы,
Леса я заметаю, долы…
Мету всю зиму снега вдоволь!
Всем хоть на миг, покой да нужен!
Укрою мир от зимней стужи!
Тепло я сберегаю ваше,
Чтоб спали, отдыхали слаще!»

Это был уже не её монолог. Это был его монолог через неё. Он говорил с ней и за неё одновременно. Он укрывал её город, её мир — готовил покой, в котором будут существовать только они двое. В комнате стало душно. Она отступила от окна, но голос в голове не умолкал, завершая стих с неумолимой, колыбельной нежностью:

Метель утихла, замолчала
(Наверное, сама устала).
Глухая ночь, уснул мой город.
От снега предрассветный морок…
Качают фонари, качают,
Как в детской люльке, свет печальный...

Стих умолк. За окном метель и вправду стихла, словно исполнив свою миссию. В комнате воцарилась звенящая тишина, нарушаемая только треском углей в камине. Мартина стояла, обняв себя за плечи, и понимала: только что произошло нечто необратимое. Она не написала стих про метель. Она пропустила через себя его голос. Он не просто рядом. Он внутри. И теперь она не сможет отличить свои мысли от его намёков, свою тоску от его воли.

А на душе было и пусто, и страшно, и безумно спокойно. Как после принятия самого важного решения в жизни, которое ты не помнишь, что принял.
Она чувствовала не тепло от камина и не уют, а вакуум, оставшийся после чужого голоса, звучавшего в её голове. И этот вакуум нужно было чем-то заполнить. Словами. Она обернулась к темноте комнаты и впервые обратилась не к видению, не к тени, а к незримому присутствию Ты.
— Ты... — её шёпот прозвучал угрожающе. — Что тебе от меня нужно?

Слово «Ты» повисло в воздухе, обретя ужасающую конкретность. Оно было короче имени «Инкогнито» и страшнее его. Оно подразумевало адресата. Диалог. Ответственность. С этого момента он перестал быть призраком. Он окончательно стал — Ты — постоянный собеседник в её голове.

Ответ пришёл не словами.
Воздух в комнате сгустился, потерял прежнюю колкость, стал тёплым и тяжёлым, словно наполнился запахом кожи, алого мака и далёкого дыма. Она почувствовала прикосновение — сначала к вискам, лёгкое, как мысль, затем — твёрдые, реальные ладони на её плечах. Они развернули её от окна к темноте.
Ей не было страшно. Было нечем дышать.
Это не был сон. Это было состояние ясного, обострённого до боли бодрствования, где исчезли стены, а тело перестало быть границей. Она чувствовала, как её пальцы вплетаются в его пальцы, как дыхание находит ритм в чужом дыхании, как волна за волной накатывает не тепло, а сама память тепла, которую она никогда не знала.
Она не видела лица. Она чувствовала намерение, желание, абсолютную власть — и свою собственную, дикую, ответную силу, о которой не подозревала.
Мир сузился до одной точки — точки их контакта. Всё остальное — комната, дом, спящий муж, прошедшая метель — перестало существовать.
А потом — обрыв. Резкий, как удар.

Она стояла на том же месте, у окна. В ушах стоял высокий звон, а она дрожала, как струна после щипка.  На губах — солоноватый вкус. От слёз? Или от его поцелуя, которого не было, и который был реальнее всего в её жизни?!
«Секс, любовь с незнакомым, чужим ей мужчиной», — пронеслось в голове, когда она медленно соскользнула на пол.
Но «чужим» он уже не был. После этого он стал единственным, кто знал тайны её тела лучше неё самой.

Никак не верилось, что она одна. На неё разом нахлынули опустошение, разочарование и обида. Жажда тех рук, тех губ, того мужчины, жажда принадлежать ему, как она принадлежала только что в своей иллюзии (а был ли он, этот мираж?) — вогнали её в такую краску, что щёки мгновенно запылали.

Метель за окном прекратилась и в окно с любопытством заглядывала полная луна. Было тридцатое декабря, канун Нового года, время чудес…
Чудеса не предчувствуются. Они создаются, — подумала Мартина и впервые за этот долгий вечер улыбнулась.

 
Понемногу возвращаясь в реальность, она поднялась и посмотрела в окно. Белизна зимы, тишина, покой — и ни следа от недавнего снежного безумия метели.
«С тех пор как я увидела его в своём видении... он стал неотъемлемой частью моей жизни без моего согласия». Раньше эта мысль вызывала протест. Теперь — лишь горькое, фатальное понимание. Да, без согласия. Потому что согласие подразумевает выбор. А у неё его не было. Он вошёл, как вирус, и система под названием «прежняя жизнь» давала сбой за сбоем.

Она медленно подняла глаза на своё отражение в тёмном окне. Своё лицо. И на миг — на один безумный миг — в отражении за её спиной, в глубине комнаты, мелькнул другой силуэт, мужской, неясный, растворённый в тенях. Не оборачивайся, — приказала она себе. — Не оборачивайся. Если обернусь, и там будет пустота — я сломаюсь. Если обернусь, и там будет кто-то — я сломаюсь навсегда.
Она не обернулась. Она смотрела в глаза своему отражению, а отражение смотрело на неё — и в его зрачках, казалось, горел отсвет того самого, василькового фонаря из осеннего сквера. И тогда губы её отражения беззвучно сложились в одно слово, которое она так и не решилась произнести вслух: «Инкогнито».

Он больше не был просто Ты. Он снова стал Инкогнито — тайной, с которой предстоит считаться, с которой уже невозможно бороться. Можно только жить с ней, разорванной надвое, в параллельных мирах, один из которых с каждым днём обретал свою сомнительную реальность.

Я жду!
Приди, люби меня!
Твоей любовью согреваюсь:
В тебе и в ней, поверь, нуждаюсь.
Душа с ней маком зацвела!
Ты мой — кумир! И я — твоя!

Стих «Я жду!» повис в ночной тишине не просьбой, а манифестом. Она сказала это вслух. Луне. Тьме. Ему.


 Проснувшись утром, Мартина постепенно обретала реальность. Но тело помнило всё: вес его ладоней, вкус его губ, шёпот, в котором смешались слова и ритм её же стихов. Это был не просто сон. Это был диалог, который она не начала.
Она сидела на постели, обхватив голову руками. «Секс, любовь с незнакомцем...» — эта мысль уже не пугала, а жгла изнутри странным торжеством. На тумбочке, поверх тёплого халата, лежал её смартфон. Экран внезапно вспыхнул — один раз, коротко и беззвучно, будто мигнула звезда. Не уведомление. Просто свет.
Мартина замерла. И тогда, в полной тишине, её собственный голос прозвучал у неё в голове — но чужими интонациями, словно эхо только что услышанного во сне шёпота:
«Твоя луна — мой свидетель. Твой сон — моя явь. Жду ответа.»

Она не слышала этого ушами. Это было знание, возникшее из ниоткуда, как прежде возникали стихи. Но впервые — с такой неоспоримой чужой волей.
Какое опустошение? Нет. Теперь её накрыло иное — азарт и вызов. Жажда тех рук сменилась жгучим желанием узнать правила этой игры, которую он только что изменил.

Она потянулась к телефону. Экран снова был тёмным. Но когда она взяла его в руки, под пальцами на холодном стекле будто остался след тепла — ровно в том месте, где должен быть отпечаток другой, большей ладони.
«Хорошо, — прошептала она утреннему солнцу,  которое в отличие от ночной луны - насмешницы,  стало ее союзником в этом безумии. — Играем, но по-моему, мой ход!»
И она открыла заметки. Не для стиха. Для плана. Первая строка родилась сама, точная, как приказ самой себе:

«1. Найти его не во сне. Наяву».

Теперь граница между мирами была не линией обороны, а линией фронта, которую она только что перешла. И она, с пылающими щеками и трепещущей душой, замерла в ожидании.


Новогодняя ночь и последующие дни прошли сумбурно, весело, как и положено — с застольями, смехом, звоном бокалов… Муж, дети, гости —  были рядом. Мартина хозяйничала  за праздничным столом, улыбалась, поднимала тосты, целовала родных. И всё это время под сердцем жила тихая, непрекращающаяся вибрация. Это было похоже на далёкий, мощный мотор, работающий на холостом ходу —  его присутствие.  Оно не  было вторгающимся, просто присутствующим. Базовое состояние, как дыхание.
Поднимая бокал, она ловила на себе взгляд мужа — тёплый, любящий — и тут же чувствовала, как где-то под сердцем, в самой глубине, шевельнулась холодная, чужая радость. Это была —  радость предательницы, поскольку она улыбалась детям, а в голове эхом отдавалась строчка, пришедшая ночью: «Ты мой — кумир! И я — твоя!»
Она изменила мужу. Ещё не телом. Душой. И от этого не было спасения.

Даже смеясь, участвуя в общем веселье праздника, она  внутри носила рану — свежую, струящуюся теплом. Её разрывало надвое: с одной стороны — семья, праздник, реальный мир. С другой — Ты, шрам, который болел слаще любой ласки.

Иногда, улыбнувшись чужой шутке, она тут же ловила себя на том, что внутренним взглядом ищет в праздничной суете его силуэт. Или чувствует на затылке его взгляд, тёплый и тяжёлый, будто ладонь. «Он что, поселился у меня под кожей?» — мелькала мысль, уже без паники, с горькой иронией. Не «поселился». Интегрировался. Стал частью операционной системы.
Но больше всего её поражало не это. Поражала нормальность происходящего. Она вела две жизни параллельно, и ни одна из них не рухнула. В одной она была женой, матерью, хозяйкой. В другой — той, кто ждёт. И эти реальности не сталкивались, а текли рядом, как два слоя в одном кадре. Это и было самым странным и самым пугающим признаком «заражения»: и она привыкала в этом жить.


Часы, дни, недели после той ночи с метелью слились в одно белое, напряжённое ожидание. Бытовая повседневность, работа, семья и коллеги, друзья и знакомые стали фоном для ее новой жизни в новом измерении. Мартина пыталась объяснить происходящее. Она достала с дальней полки подаренную книгу профессора Винницкого «Мозг и парапсихология», листала ее, вглядываясь в схемы нейронов и туманные рассуждения о пси-полях. Научные термины кружились в голове, не давая ответа, лишь подтверждая: то, что с ней происходит, не укладывается в норму.
Однажды, проснувшись среди ночи от ощущения, что её только что отпустили, она села на кровати в полной темноте. Руки дрожали. В горле стоял ком. И тогда она осознала: она не борется с ним. Она борется с собой. Со своей потребностью в нём. Со своей готовностью принять эту невозможную любовь как данность.



ЧАСТЬ 3
СОАВТОРСТВО


А по ночам, чаще на рассвете, Ты продолжал приходить. Теперь это не было шоком. Это было продолжением дневного состояния. Сны стали ярче, телеснее, но и... привычнее. Как будто её мозг, приняв новые правила, просто начал поставлять материал для её второй жизни. Она пришла к твёрдому убеждению, что с ней не всё в порядке, что стала неадекватной, одержимой. Но разве одержимость может быть такой... естественной? Разве безумие может приносить такое ощущение полноты?

Во сне пришёл ты как виденье.
Ты страстным был, всё целовал.
Исчезло всё в одно мгновенье,
Глаза открыла – ты пропал!
Ты всё играешь и играешь
Со мною в пылкую любовь…
И каждый раз меня ты манишь,
Уводишь в сказку за собой!

Проснувшись однажды не от видения, а от остаточного эха — будто в комнате только что прозвучал и затих низкий голос, — она не смогла спать дальше. Тихо, чтобы не разбудить мужа, взяла телефон и быстро открыла в нём блокнот.  Рифмы складывались без участия воли, легко и чётко, будто их продиктовало само эхо от его ухода. Она была уже не автором, а секретарём на их общем тайном совещании.

Приходит ночью он ко мне,
Целует молча. В темноте
Он пальцы наших рук сплетает,
И обнимает, всё ласкает,
А на прощанье шепчет мне:
«Моей ты будешь не во сне!
Раз по судьбе моей прошла,
Моей ты станешь навсегда!»

Это было похоже на трансляцию из его мира, где он существовал по-настоящему.
Следующие дни она ловила себя на этом постоянно. Пишет строку — и тут же слышит альтернативный вариант где-то на задворках сознания. Иногда она спорила, оставляла своё. Чаще — соглашалась, потому что его вариант был точнее. Так, незаметно, её творчество стало совместным проектом. Она ловила себя на мысли, что иногда пишет не то, что чувствует, а то, что, как ей кажется, понравится ему. И это больше не было игрой в одержимость. Это была игра в соавторство.
А однажды, работая за компьютером над главой романа «Странная любовь», она набрала фразу: «Его присутствие было, как туман». И рука сама потянулась удалить «как туман». Вместо этого пальцы вывели: «было туманом, в котором терялись границы реальности». Тут же пришли строки:

Синей пеленою лег туман.
Как живой он шевелит боками.
Вот возьму и ухвачу руками:
Ускользает хитрый, вот, шаман!

 Она откинулась в кресле, ошеломлённая. Это была не её метафора. Это был его способ мыслить, перешедший прямо в моторику, в память её собственных рук.

Зачерпнув, я наберу в ладонь.
Иль набью рюкзак себе туманом.
Свел с ума, в бреду я будто пьяном:
В нем мне видится моя юдоль*.

МАнит и пугает он порой,
Вязкий: ни конца ему, ни крАю.
От любви, как есть, я пропадаю:
Сгинь дурман и отпусти домой!

И незамедлительно пришли финальные строки. Последний катрен также был бесспорным резюме и её душевных мытарств:

Без надежды на ответ – любовь,
Зыбкая, сродни того тумана:
В лике жгучем черного тюльпана
Страсть, мои мечты — сплошная боль...
*- Жизнь со всеми ее невзгодами/проблемами

Именно тогда она сформулировала для себя новую гипотезу, уже без иронии: «Вирус памяти» не разрушал систему. Он апгрейдил (модернизировал) её. Устанавливал новое ПО. И называлось это ПО — «Соавтор».

Стихи чаще приходили на рассвете, в том состоянии между сном и явью, где её воля была нулевой, а восприятие обострённым до боли. Она поняла, что стихи «Сон на рассвете», «Ты по судьбе моей прошла» были не творчеством. Мартина уже не сомневалась — это были прямые включения из того мира, в котором жил Инкогнито. Она была лишь приёмником.
Мартина окончательно перестала делить происходящее на «реальное» и «придуманное». Эти категории потеряли смысл. Она жила в двух потоках одновременно, и оба были подлинными. В одном — запах пирога с капустой, разговор с мужем о ремонте, планы на дачный сезон. В другом измерении — фоновый гул его присутствия, вспышки чужих метафор в голове и тихая, непрекращающаяся творческая работа над их общим текстом. Она не «заболела» двойной жизнью. Она обрела её. И теперь этот дар (или проклятие) требовал осмысления.

Однажды, глядя на своё отражение в окно поверхностным, «социальным» взглядом, она поймала себя на мысли: «А что, если это и есть настоящая я? Та, что там, внутри, в параллельном потоке? А эта — лишь удобная оболочка, аватар для мира?» Вопрос не пугал. Он будто открывал дверь. Она села и написала стих-вопрос, адресованный уже не ему, а самой конструкции своей реальности.

Что происходит в этом мире,
Не понимаю я себя.
Служим одной мы вместе лире,
Где осмотрительность моя?

К тебе же, молча, привыкаю:
Как эхо ты моё, как тень,
При этом я тебя не знаю:
Твоё — я утро, ты — мой день!

Здесь она сделала паузу, и рука сама вывела поправку: не «твоё я утро», а «твоё — я утро». Запятая, расставленная не ею, меняла всё: теперь это было не смутное признание, а формула. Она была его утром — началом, тишиной, предвестием. А он — её днём, воплощением и реалией. Это была не правка стиля. Это была правка философии их связи.

Я не забыла о приличьях:
Сделав условностям поклон
(Я без тебя вдруг гибну лихо),
Всех подняла на мнимый трон!

Ты холоден, как зимний ветер,
И маску не снимаешь ты —
Забыть бы мне про всё на свете:
На службе я химер любви...

Она смотрела на строку «На службе я химер любви». Это было точнее любого научного термина. Служба химере. Вот её диагноз. И её призвание. От этой мысли стало и горько, и торжественно.

Мне психиатру б показаться,
Может, осилить йоги курс?
Нет сил моих, с мечтой расстаться…
И ждёт меня, боюсь, конфуз!

Стих был закончен. Она перечитала его и поняла: это не крик о помощи. Это констатация. Да, она на службе у химеры. Да, она не может (и не хочет) с этой мечтой расстаться. А «конфуз» — это всего лишь страх того самого «мнимого трона»: быть осмеянной, неправильно понятой, стать нелепой в глазах обычного мира.  Но разве её мир теперь — обычный? И у неё было нечто иное. Крах. Крах семьи, доверия, своей целостной личности.

Она закрыла блокнот. Внешний мир требовал её внимания: нужно было ехать в город, в банк. Но внутри, на самом дне сознания, зародилась новая, спокойная уверенность. Она больше не спрашивала «что это?». Она спрашивала «как с этим жить дальше?». И ответ приходил сам собой: жить, как жила последние недели. Принимать правки. Ловить намёки. Вести диалог. И ждать. Потому что если есть служба, то должен быть и господин, который рано или поздно явится за отчётом.

А за окном фонарь качает
Бездушно так мои печали.

Она нашла выход, как ей казалось. Если нельзя изгнать — нужно легализовать. Превратить наваждение в проект. Так родилось их соавторство.

Как пала пред соблазном Зевса
Прекраснейшая Мнемозина,
Так я сдалась любви на милость:
Достигнув цели, она скрылась.
А за окном фонарь качает
Печали пряные, с горчинкой,
Под песню тихую, как в зыбке,
Качает той любви ошибки.

 Так то, что начиналось как отчаянный внутренний проект под кодовым названием «Соавтор», теперь обрело плотность и распорядок. Соавторство стало её второй работой, второй жизнью...
Но именно в этот миг — миг её внутренней капитуляции перед логикой собственного безумия — связь изменила характер. Из творческого соавторства она стала готовиться перейти во что-то более прямое, более требовательное. Он почувствовал, что она приняла его правила, и  теперь можно было предъявить счёт.




ЧАСТЬ 4
ПРЯМОЙ ВЫЗОВ


С тех пор как Мартина увидела Инкогнито в своём видении в начале осени, он стал неотъемлемой частью её жизни без её согласия, не спросив разрешения.
Мартина пыталась с этим бороться, но всё было безрезультатно. Она решила, что живёт параллельно в каком-то другом измерении, незаметно для окружающих (ведь не пропадала надолго). Но на пару часов могла и исчезнуть, даже однажды оказавшись затем в больнице. Иногда она помнила всё отчётливо, иногда — нет. Но это была её жизнь! Жизнь, как ни странно, вне семьи, которую она очень любила и дорожила ею: бдительно, как говорят, хранила свой очаг.

Больше всех праздников зимой она любила Крещение Господне. В этом году она ждала его с надеждой отчаявшейся. На Крещение всегда день был солнечным. Мартина окуналась в проруби не из церковных соображений, а по вере души в добро и всемогущество высших сил. После этого всегда ощущала душевный подъём. В этом году она жаждала не подъёма. Она жаждала изгнания. Выкурить этого беса из души, смыть с кожи память о чужих прикосновениях, чтобы вернуть себе былую спокойную  понятную жизнь.
Для этого она в Крещенский сочельник съездила в три монастыря и заказала сорокоуст о здравии и очищении. Возвращалась домой с ощущением лёгкости, будто сделала важное, правильное дело. Она выбрала мужа. Выбрала семью. Выбрала реальность. И целые сутки продержалась без видений, без навязчивых мыслей. Воцарилась хрупкая, звенящая пустота. Но эта пустота была хуже любой боли. В ней не было его. И она с ужасом понимала, что боится не его присутствия, а его отсутствия. Что её душа, как и тело, уже зависела от этой параллельной реальности.

А потом наступила ночь. И душа, как и тело, испытала мытарства настоящей ломки. «Ты» был в отчаянии и муках; она чувствовала это явственно, физически,  будто рядом рыдал и бился в истерике близкий человек, а она не могла его утешить. Это была не просто тоска. Это была боль разрыва живой связи, которую она сама, добровольно, пыталась перерубить. И эта боль была сильнее любой церковной благодати.
Именно тогда, сквозь слёзы и это невыносимое чувство вины перед ним, пришли стихи. Не как красивые строки, а как крик:

Вернись ко мне, прошу тебя!
Не буду больше измываться
Ни над тобой, ни над собой:
Хочу в любви твоей купаться!
Хочу единственною быть!
Желанной и неповторимой.
Любви восторг хочу вкусить
С тобой,
с единственным,
любимым!

Она сделала паузу, вслушиваясь в тишину. Казалось, сама тьма в углу комнаты сгустилась и затаила дыхание. И тогда прозвучала последняя строфа — та, что ставила точку в её сопротивлении. Капитуляция была полной и безоговорочной:

Пусть всё мираж, нет ничего!
Придумали с тобой друг друга.
Я чувствую твоё тепло...
Пусть в голове бушует вьюга...

Последние слова повисли в воздухе. Она сказала «пусть». Пусть бушует. Она больше не пыталась утихомирить внутренний шторм. Она разрешила ему быть. Разрешила безумию стать её климатом, а видению — её правдой.
На душе не стало спокойно. Стало тихо. Тишина, как после долгой битвы, когда сложено оружие и наступил мир. Она легла на подушку и смотрела в потолок, по которому уже ползли первые сизые полосы рассвета. Параллельный мир её не отпускал. И она больше не хотела, чтобы он отпускал.
Это была капитуляция перед силой, которая оказалась сильнее её воли, сильнее святой воды, сильнее долга. Она не смогла выбрать. Она сдалась им обоим. Мужу будет отдавать тело и заботу. Ему — душу и сны. Так будет жить. В параллельных мирах. В вечной измене и одному, и другому.
И все же это не могло длиться бесконечно без попытки дать имя происходящему.

Мартина в очередной раз достала с дальней полки подаренную книгу профессора Винницкого «Мозг и парапсихология». Она пахла тайной чего-то очень умного и запредельного. Она листала эту книгу днём, когда оставалась одна. Изучала ночью, стараясь не потревожить мужа (он переселился спать в свой кабинет из-за ее частых подъемов к записной книжке). Научные термины — «телепатия», «внушённые образы», «расщепление сознания» — кружились в голове, не давая ответа, а лишь подтверждая:  то, что с ней происходит,  не укладывается в норму. Но,  разве она сомневалась в том, что это не норма? Нет.  Она искала рамочное соглашение для своего безумия. Теорию, которая позволила бы ей спокойно продолжать жить дальше.

Однажды, после очередной правки в её тексте, которая пришла так же естественно, как дыхание, она села и написала новый стих. Писала осознанно, но с оглядкой на внутреннего цензора. Каждая строфа рождалась в споре: её отчаяние сталкивалось с его требованием формы. Получилось напряжённое, почти истеричное, но безупречно выстроенное стихотворение. Она прочла его вслух, будто отчитываясь перед невидимым соавтором:

Какие страсти, боже мой,
Умело разжигаешь!
Боюсь, смеёшься надо мной,
Во что со мной играешь?
Пытаешь и ласкаешь враз,
«Казнишь», блаженство даришь.
В любви, конечно, ты горазд —
Прицельно сердце ранишь!
Игрушка я в твоих руках:
«Волчок», смеясь, вращаешь.
А я живая, кровь в висках.
Зачем меня пытаешь?
Хочу я отплатить с лихвой:
Любить тебя так страстно,
Чтоб ты забыл и облик свой
И как зовут, —  подвластный
Стал этой страсти  с головой!

Она выдохнула. Это была не просто жалоба. Это был аналитический отчёт о состоянии системы, отправленный главному инженеру. «Вот видишь, — мысленно обратилась она к нему. — Я понимаю правила. Я знаю, что я «волчок» в твоих руках. Но у меня тоже есть воля. Я хочу отплатить с лихвой. Ты слышишь?»

Ответ пришёл не словами. В тот же вечер, готовя ужин, она поймала себя на том, что напевает незнакомую мелодию. Простую, минорную. И в голове, чётко и ясно, возникла строчка, которая идеально ложилась на этот мотив:
«Твой смех — моя капель. Твоя печаль — моя метель».
Это была пара. Ответная строфа к её стиху. Он не просто принял её «отчёт». Он продолжил его. На своём языке.

В этот момент книга профессора упала со стола с глухим стуком. Мартина даже не нагнулась её поднимать. Теория больше не была нужна. У неё был практикум. Живой, дышащий, требовательный. Её «одержимость» обрела педагогический уклон: он учил её чувствовать, формулировать, творить. И плата за эти уроки была одна — полная вовлечённость. Отныне она не была пациенткой. Она была студенткой в самом странном университете на свете, где лекции читало её собственное подсознание, отредактированное любовью незнакомца.
Параллельный мир её не отпускал.
И она не хотела больше, чтобы он отпускал.
Она повторяла уже известный катрен вслух шёпотом:

Метет метель – на сердце холодно,
Метет метель – душа болит,
Метет метель, а мне так боязно
Любить тебя и не любить…

На последней строке она закусила губу. «Любить тебя и не любить…», —  будто у неё был выбор.


Февраль выдался морозным и снежным. Однажды, когда город встал в пробках, она, наконец, добравшись до заснеженного дачного леса, шла на лыжах по целине, пока не свалилась в сугроб. Лежала, глядя в пронзительную синь неба, и сочиняла шуточный стих про автомобильные пробки в городе. Но мысли, как всегда, возвращались к нему. К человеку, устроившему в её жизни бедлам. К химере, которой она служила. Она встала, отряхнулась и поехала обратно, к даче, к компьютеру, к их общему файлу.

Дома, за чашкой чая, она открыла документ «Странная любовь», чтобы дописать новую сцену — ту, где героиня падает в сугроб. Она напечатала: «Мир перевернулся с ног на голову, и в этом опрокинутом состоянии...» И тут курсор сам прыгнул на новую строку. Мартина замерла, уставившись на экран. Курсор мигал. Раз. Два. Три. И... начал печатать. Самостоятельно. Не её почерком мысли. Это была чужая боль, чужой упрёк. Она не дышала, наблюдая, как на экране рождается его исповедь. Буквы складывались в слова, слова — в строчки, с чужим, нервным, мужским ритмом. Она не дышала, наблюдая, как на её территории, в её романе, возникает чужое, законченное послание. Это был не диалог. Это был монолог, врывающийся в её реальность.  Только голос.
Когда стих был закончен, курсор замигал снова — как вызов.

Ну, как не стыдно быть такой:
Отравы всякой хуже —
Украла, напрочь, мой покой,
Каннабиса,* ты, круче!

Забыть стараюсь я тебя:
Когтями рву из сердца,
Но только раню тем себя,
Ведь души наши — в терции!

Прошу, поверь, ты мне нужна,
Как солнце всем — для жизни,
Как воздух — для меня важна.
С тобой — до самой тризны!

Не веришь больше?! Ты права!
Не разрубить, поверь, сплеча…
Ух, как порой судьба сложна:
«Свела зачем?» — кричу, шепча.
* — официальное название марихуаны

Текст закончился. Курсор замигал в конце последней строки, как ожидание. В комнате стояла абсолютная тишина, нарушаемая лишь тихим гудением системного блока. Мартина медленно откинулась на спинку кресла. В ушах стучала кровь. Она перечитала. Раз. Два. Три.
Это был упрёк. Мужской, горький, полный той же безысходности, что жила в ней самой. «Украла покой». «Души наши — в терции». Не разрубить сплеча». Это была не любовная лирика. Это была констатация тупика из его уст. И в этой констатации было больше подлинности, чем во всех её изысканных стихах о химерах и параллелях.
«Это уже упрёк, — наконец выдавила она из себя, и голос прозвучал хрипло. — Чисто по-мужски: «Cherchez la femme!» Или... или крик о помощи?»

Она не стала ничего удалять. Не стала отвечать. Она сохранила файл. Выключила экран. Встала и подошла к окну. Стемнело. Зажигались фонари. В стекле отражалось её бледное лицо с широко раскрытыми глазами.
Игра изменилась. Он перестал быть незримым редактором. Он обнаружил себя. Показал свою боль, свою зависимость, свой тупик. Он сделал шаг из параллельного мира в её цифровое пространство, оставив чёткий, нестираемый след.
Теперь молчать было нельзя. Теперь нужно было отвечать. Но не стихом. Ответ должен быть действием. И она, глядя в ночное стекло на своё отражение, уже знала, каким будет это действие.

P. S.

«Сначала это было похоже на тиннитус — фантомный звон в ушах. Потом звон обрёл тепло и вес, поселился под рёбрами и стал биться в такт её собственному сердцу. Она пыталась диагностировать это как болезнь. Безуспешно».