Костры Хиамы

Бескрайняя долина Лигурийских ключей встречала путешественников шелестом камышей и  запахом диких трав. На южном склоне, где бурый песок обрывался к морю, стоял дом отшельника Эгинара — обветренное строение из белых кораллов, скреплённых сосновой смолой. Ходили слухи, будто стены этого приюта отзывались на человеческий голос — если прошептать вопрос, раковины в кирпичах шевельнутся и выдадут ответ в форме едва уловимого рокота.

Эгинару было около семидесяти; он носил льняное одеяние белого цвета и пах тмином, поскольку ежедневно растирал в ладонях зерна, прежде чем их жевать. При нём неизменно находился чёрный кожаный свёрток, перевязанный лентой, — люди гадали, не спрятаны ли там обломки древней астролябии или, напротив, простые черепки из местной гончарной мастерской.

Как-то раз, под вечер, когда багровые полосы заката ложились на скат крыши, к дому подошла чета: юный писец Гарат и его спутница, хранительница дорожных легенд Эллета. Они прибыли с Восточного перешейка, где легендарные бани Гасахар прославились тем, что в их мраморе отпечатывались сновидения мывшихся там людей. Гарат искал трактат о таинстве удвоения яви — будто у каждого события есть скрытый близнец, разворачивающийся вне поля зрения, но влияющий на исход первоначального. Эллета же надеялась найти песнопение, которое, по её словам, могли слышать лишь сказители, прошедшие через «Огненную Скалу» — узкую расщелину, где ветер и пепел создают мелодию, способную сдвинуть каменную твердь.

Эгинaр, приветствуя пришельцев, провёл их в узкое помещение, больше напоминавшее чрево морского зверя. В потолке были небольшие круглые отверстия, через которые мерцали звёзды. Ни карты, ни свитков на полках не наблюдалось — лишь крохотные треугольные дощечки, испещрённые странными знаками.

— Это солярные коды, — сказал хозяин, заканчивая плести верёвку из волокон лотоса. — Их писали жрецы Фиалты, когда знали имена облаков и улавливали, как именно блеск полудня складывается в знак.

Он положил десяток таких дощечек на медный поднос и поднёс Гарату. Писец, узрев узор, испытал лёгкое головокружение: показалось, будто знаки светятся изнутри, и каждый содержит в себе крохотную, но отчётливую сцену: бык, бьющий копытом; женщина, извлекающая воду, которая течёт вверх; мужчина, держащий руку в огне, и огонь не жжёт.

— Поворачивай по часовой, — шепнул Эгинaр.

Гарат повернул. Изображения словно ожили: бык вырвал себе вторую пару рогов, женщина сдвинула кувшин в сторону, и вода сплела из потоков не то вуаль, не то зарю; мужчина в огне вытянул ладонь, и из неё вырос второй мужчина, словно отражение.

Писец поймал взгляд Эллеты — тревога в её глазах сочеталась с безумием восторга.

— Вот удвоение яви, — сказал Эгинaр. — Но трактатом оно не становится, пока не обретёт язык. Вы пришли, чтобы научиться говорить с событиями-двойниками?

— Да, — ответил Гарат, — и ещё найти способ вернуть их в наш поток, если они уходят в стороны.

Эллета склонилась к дощечкам, коснулась знаков. На мгновение ей послышалось, что трепещущие в них звёзды переклинулись и заняли новые позиции.

— Стороны, — повторила она задумчиво. — А есть ли верх или низ? Где точка, из которой расплетающийся мираж собирает свои корни?

— Корни — ошибочная метафора, — возразил Эгинaр с легкой усмешкой. — Скрытое близнецовое событие не имеет основания; оно как волна за волной: нет первой, нет последней. Есть лишь место, где ты влетаешь в их череду.

Гарат перевёл дух. За открытым проёмом двери завывал ветер, принося запах горелого можжевельника — знак, что за долиной бушует огонь стоянок кочевников Хиамы.

Писец сделал шаг к порогу.

— Я должен увидеть их костры, — заявил он. — Они поют о древнем осколке неба, упавшем на хребет Анум. Говорят, осколок страшится песен, но без них теряет сияние. Может, это и есть язык, который даст нам власть над параллельным ходом вещей?

Эллета подняла руку, собираясь возразить, но Эгинaр опередил:

— Костры Хиамы — лишь приветствие. Путь дальше лежит к полуразрушенному святилищу Тирсаи, где каменные маски открывают двери без стен. Идите же. Но знайте: чем настойчивее вы зовёте двойников яви, тем чаще они приходят в обличии ваших собственных воспоминаний.

Он протянул Гарату маленький агатовый диск с вырезанной спиралью.

— Держи при себе, когда будешь слушать их песни. Если забрезжит скопление химер и пустых голосов, — Эгинaр запнулся, будто едва удержался от запрещённого слова, — просто поверни диск против хода дневного светила. Так ты рассечёшь нежелательную смычку.

Гарат, поблагодарив, поспешно спрятал диск за пазуху. Эллета же замерла, рассматривая дощечки.

— Что станет с кодами, если мы заберём их с собой? — спросила она.

— Коды не покидают место записи, — улыбнулся хозяин и постучал по стене. Ракушки в сосновой смоле отозвались негромким квохтаньем, словно подтверждая его слова. — Вы унесете лишь видимые воспроизведения, а подлинные знаки останутся смеяться здесь.

Они вышли в степной мрак. Небо рассыпалось синими угольками, словно над ними развернули золотую ткань и на ней наскоро выжгли точки согласия. Вдалеке действительно багровели огни Хиамы. Пламя, развеваемое порывами ветра, напоминало живых зверей, бившихся за территорию на склонах дюн.

Гарат шел, вытягивая шею, будто видел перед собой не горизонт, а тесный коридор, где на каждой стене отображалась новая версия только что сказанного. Эллета иногда тихо напевала древний такт: «Айна-о, айна-не», — мотив, переданный ей не знавшей сна старухой у берегов Фумаралы.

Через несколько часов они добрались до стоянки. Кочевники встретили их без тревоги — в здешних традициях гостя распознают по ритму шагов: чужаки идут вразвалку, без такта, а идущие «по праху» — так называли странников-посвящённых — ступают плавно, ставя сандалии в пульс земли.

Старший из племени, Тшакар, высокий как двустворчатая калитка верблюжьего ковчега, велел воздвигнуть третий круг огня. Внутри первого круга плясала молодёжь, во втором кормили пламя сушёными сердцевинами агавы — они трещали и выбрасывали голубые снопы искр. В третьем круге место оставалось пустым — туда приглашались вестники иной стези мира, если они пожелают вступить.

— Мы пришли услышать священные песни, — объявил Гарат, шагнув к огненной черте. — Взамен готовы поделиться словом о дощечках Фиалты.

Ни один из кочевников не усмехнулся, что показалось Эллете дурным знамением — народ Хиамы был известен лёгкостью смеха.

— Сначала покажи знак, — промолвил Тшакар.

Писец достал агатовый диск, поднял над головой. В свете костров полированная поверхность отразила танцующие языки пламени; спираль же, высеченная в середине, словно открылась внутрь камня, поглотив вспышки света. Эллета услышала тонкий скрежет, будто далеко-далеко вращались каменные шестерни.

Тшакар кивнул и запел низким грудным голосом:

«Солнце упало под ребро старой черепахи,
синие колодцы зажгли роса и пламя,
тот, кто идёт не один,
несёт след новой тропы
в изгибе ладони...»

Пламя хлестнуло вверх, разрослось в зигзаг — словно ветви молчаливого дерева пробились из углей. Эллета, как истинная слушательница легенд, различила во всполохах фигуру, напоминающую женское лицо, очерченное искрами. Гарат же узрел иное: видение раздвоившейся дороги, по которой два мальчика в одинаковых плащах шли навстречу друг другу, будто намереваясь меняться местами.

— Яви-двойники! — выдохнул он. Спираль на диске занялась мягким внутренним светом, и песня Тшакара перекрыла всё вокруг: казалось, что слова вырастают из песка до небес, прорезая пространство.

Между тем юноша-кочевник, сидевший у второго круга, неожиданно вскочил и бросил в огонь связку медных бубенцов. Раздался звон, и на багряном столбе пламени возник переливчатый шлейф. Зрелище было столь густым, что даже ночные насекомые, как мельчайшие искры, поднялись спиралями, пытаясь вплести свои крылья в неведомую ткань.

Эллeтa держалась за руку Гарата. Она почувствовала, как из-под земли то ли стук, то ли отдалённый гул будто втягивает её ступни, и впервые за долгие годы открылась перед ней возможность крушения привычного ритма.

— Если мы не разорвём связь, — прошептала она, — мы утратим собственные голоса.

Писец не ответил; агат продолжал мерцать. Столб огня подрагивал, вырастая над ночной стоянкой подобно каменному стражу, которому доверили сторожить границу между песней и молчанием.

Со стороны западных барханов в этот миг донёсся протяжный зов. Никто из кочевников не смог опознать, человеческий он или звериный. Однако стоило звуку докатиться до третьего огненного круга, как пламенная фигура на мгновение завернулась внутрь себя и словно пропала в невидимой щели воздуха.

Агат в руках Гарата померк. Песнь Хиамы оборвалась, но песчинки вокруг ног странников продолжали дрожать ещё несколько секунд, будто тайно ожидали сигнала для продолжения обряда. Тшакар сложил ладони, дунул сквозь них, и красноватый столб в центре круга смягчился, обретя форму невысокого костра.

— Ты показал подлинный знак, — произнёс старший кочевник. — Потому дозволяю следовать дальше: по руслу, где солёная трава растёт вверх корнями. Там обнаружите два разрушенных столпа — врата без перекладины. Через них можно ступить прямо в Тирсаи, минуя мёртвую гору Илзар. Но берегитесь — ветры, что прячутся в том проходе, умеют наговаривать чужие имена.

Гарат кивнул, а Эллета с благодарностью склонилась.

К утру, пока роса ещё не растворилась в горячем дыхании долины, странники покинули стоянку. Те, кто видел их последний раз, говорили потом, будто с краёв их плащей падал незримый пепел — свидетельство того, что они коснулись границы, где события-двойники сбрасывают кожу и ищут новое рождение.