Перед расстрелом

ПЕРЕД АТАКОЙ
Когда на смерть идут - поют,
а перед этим
можно плакать.
Ведь самый страшный час в бою
час ожидания атаки.
Снег минами изрыт вокруг
и почернел от пыли минной.
Разрыв -
и умирает друг.
И, значит, смерть проходит мимо.
Сейчас настанет мой черед.
За мной одним
идёт охота.
Будь проклят
сорок первый год,
ты, вмёрзшая в снега пехота.
Мне кажется, что я магнит,
что я притягиваю мины.
Разрыв -
и лейтенант хрипит.
И смерть опять проходит мимо.
Но мы уже
не в силах ждать.
И нас ведёт через траншеи
окоченевшая вражда,
штыком дырявящая шеи.
Бой был коротким.
А потом
глушили водку ледяную,
и выковыривал ножом
из-под ногтей
я кровь чужую.
Семен Гудзенко, 1942г.         
«Мысль, вооруженная рифмами»,
Москва, поэтическая антология, 1987.
ИСТОРИЯ ОДНОГО СТИХОТВОРЕНИЯ-2
С. ГУДЗЕНКО, «ПЕРЕД АТАКОЙ» , 1942
Скажу сразу, что это стихотворение культовое.
По накалу эмоций и оголенности нервов
лучшего стихотворения на русском языке
о второй мировой войне не существует.
Сбоку находится разве, что
что стихотворение В. Высоцкого
«На братских могилах»,
но оно написано поэтом
не воевавшим, не убивавшим,
а потому не может претендовать
на культовое. 
Сегодня стихотворение С. Гудзенко
«Перед атакой», 1942
притягивает к себе
больше историков литературы,
чем поэтов. 
Стихи это когда «волосики вашей души
становятся дыбом» (НАБОКОВ)
и в голове шумит,
как от залпом выпитого
стакана водки. (УО)
Во всяком поэте таится некая
благая уверенность,
что тайна мира 
известна только ему
и что лишь он может
рассказать о ней
так пронзительно и откровенно,
как никто до него
из всех великих. 
Но попробуйте сегодня
написать о любви
светлее, чем А. Пушкин,
а о смерти ярче,
чем Н. Гумилёв
и у вас ничего не получится.
По справедливому утверждению
плохого поэта Н. Коржавина,
(все советские поэты плохие),
стихотворение Семена Гудзенко
«Перед атакой», 1942
в русской литературе
стоит особняком
и считается «незаконченным
произведением о войне»,
тем самым притягивая к себе зрелые умы
и острые языки
ныне здравствующих пиитов.
Это утверждение не могло
не разозлить меня.
Почему-то именно мне
всегда хотелось переписать его набело
и вбить свой сверкающий гвоздь
в последнюю строку
этого страшного
стихотворения.
Поэты взрослеют от стихотворения
к стихотворению, и так случилось,
что все разговоры о незавершенности
и прочие филологические сопли
вокруг этого произведения
кровавым рукавом довелось вытирать мне,
но совершенно по другим причинам 
отдельным самостоятельным стихотворением
«Перед расстрелом», 2004 г.
Со стихотворением С. Гудзенко
«Перед атакой»,1942
я был знаком давно, благодаря В. Высоцкому
и его магнитофонным концертам
конца 70-х.
К чести последнего,
в конце своих выступлений
Высоцкий всегда читал «фронтовые стихи»,
стихи военных поэтов так
(и стихотворение С. Гудзенко
«Перед атакой» в частности),
как будто он их сам написал вчера.
И за это ему прощался
испанский стыд за общую 
авторскую неуклюжесть строк,
его риторическое начало,
оголено-болтающуюся
середину стиха,
зависание пера перед
кроваво-наждачным окончанием
и полное онемение от концовки,
Но общее внутреннее
стыдливое беспокойство
за неуклюжесть формы
всё равно не покидало меня
и успокоения не наступало.
Много позже,
читая это стихотворение "с листа",
обидная коржавинская 
«незавершенность» таки
преследовала меня
и каждый раз била своей
мокрой сиреневой веткой
по юным поэтическим глазам,
мучила и тревожила 
моё золотое сердце,
и я тайно краснел за Гудзенко,
внутренне соглашаясь
с Коржавиным.
Что-то этому страшному
стихотворению мешало,
чего-то не доставало,
что-то меня тревожило и занозило.
А не хватало в нём последнего,
звериного срыва строки с цепи стиха
и продолжения жизни героя
неважно, где: в аду или раю,
только бы продолжения жизни.
Поэт, преследующий
великое стихотворение,
преступает закон
и заведомо обрекает себя на анафему.
Стихотворение С. Гудзенко
«Перед атакой»
преследовало меня долго,
мучительно и было дописано
уже моей кровью
и в одно дыхание.
Много позже пришёл
литературный анализ,
доктор Чехов
и прочие литературные доктора
со стетоскопами, стихоскопами
и без них.
А тогда мир вокруг
был забрызган моей кровью
и от свистящего воздуха обреченности
было нечем дышать,
ночами под локтями
образовывалась
бурая лужа,
которая к утру никак
не сворачивались
и в которую я отчаянно
и страшно макал своё
кривое перо.
Я был в двух шагах
от самоубийства
и убийства всех, кого узнавал.
5 января 2004 г. в центре Мариуполя
был расстрелян мой брат
ВИКТОР НИКОЛАЕВИЧ УТКИ-ОТКИ,
один из лучших депутатов
Мариупольского городского Совета
двух созывов
и последний "самый кровавый
криминальный авторитет Украины" 
по отзывам газеты
«Комсомольская неправда
в Украине»
Накануне расстрела
он приезжал ко мне в гости
и приглашал на
Православное Рождество.
Мы всегда отмечали
зимние праздники вместе.
Накануне трагедии мы говорили о его смерти,
но как всегда, с прибаутками.
В ту зиму всё шло именно к этому,
он многим мешал,
многим был костью в горле
и предчувствовал свою смерть,
как собаки или звери
предчувствуют землетрясение,
рассуждая об этом,
как о чём-то обычном,
будничном и неизбежном.
Так поэт Пушкин когда-то писал
об отмороженных пальчиках малыша,
согревая дыханием замерзшие строки.
В ту зиму брат ездил с вооруженной
до зубов охраной и всё никак не мог
поверить, что как такая маленькая,
смотри, смотри, пуля,
может остановить его
большую и богатую жизнь?

ВЛАДИМИР УО
ПЕРЕД РАССТРЕЛОМ
Не бойтесь, это не про вас!
Вам жить и жить ещё несмело.
Ведь самый страшный в жизни час,
час ожидания расстрела.

Снег пулями изрыт у врат
и почернели рты у мимов.
Разрыв, и умирает брат
и, значит, смерть проходит мимо.

Сейчас настанет мой черёд,
за мной одним идёт охота.
Будь проклят високосный год
и вмерзшая в снега суббота!

Мне кажется, что я магнит,
что я притягиваю пули
и пули цокают у плит:
от пуль уже в глазах рябит.
Смерть встала на свои ходули.

И я уже не в силах ждать
её триумф, её удушье,
окоченевших, как вражда
АКа дырявящая души. 

Ад был коротким, а потом
мы пили водку ледяную
в раю
и грязным штык ножом
я кровь с себя счищал чужую.
2004-2020