Ты такой, как и я!

На исходе февраль был, и пахло весной,
То знакомство казалось обычным,
Их немало случается в каждой пивной
И является делом привычным.

Он, хромая, с мороза в пивную вошел,
Фронтовик, ощущалось по взгляду,
Где один я сидел, он к столу подошел,
Бросил: «Здесь, извините, я сяду».

Ему было на вид не сказать много лет,
Он казался совсем неприметным.
Хоть не стар, оценил я, но больно уж сед,
Да и взгляд был усталым, бесцветным.

Познакомившись, пили мы с ним наравне,
Говорили про то, про другое,
А потом о своей рассказал он войне,
Что в ней память хранит, как святое.

Николай его звали, смотрел мне в глаза,
Видно было, он чем-то терзался,
Но тут вдруг по щеке покатилась слеза,
И язык у него развязался.

— Этот бой, — начал он, — не забудется мне,
Снится часто он мне и поныне.
Тот рубеж, та дуэль в перекрестном огне,
И как сам подорвался на мине.

— Надо скрытно занять обороны форпост —
Наставлял нас комроты в дорогу.
— Будет рейд ваш, ребята, довольно непрост,
Но с рассветом мы к вам на подмогу!

Мы «четверкою» шли, а в небесной дали
Звезды тускло свечами горели.
В полной выкладке скрытно по снегу брели,
Заметали нас снегом метели.

На войне не до труса — приказ есть приказ!
А в бою установка такая:
Если мы не убьем, то убьют они нас!
Аксиома до боли простая.

На подходе к форпосту заметили нас,       
Враг обстрелом отметился вволю.   
Тот, кто вел нас — «Алтай» позывной, — дал  приказ:
— К бою всем! Разбежаться по полю! 

А потом минометом противник стал бить,
И по связи, провал понимая,
В трубку ротный орал: «Твою мать! Отходить!
Обойдут вас по правому краю!»

Мы на поле мишенями были в пальбе,
Наших двух в перестрелке убило,
И меня, как ни жался я к мерзлой земле,
Все ж осколком от мин зацепило.

Пули в бруствер из снега впивались визжа,
Почему-то теперь не пугали.
— Ранен в ногу, — сказал я «Алтаю», дрожа, —
Отступать мне придется едва ли.

Мне ответил «Алтай», он был старше меня,
Долг и братство в бою познаются:
— Я не брошу тебя... Ты такой, как и я.
И такие, как мы, не сдаются!

Подкрепленье вот-вот к нам подтянут, браток,
Отомстим за ребят супостату!
И еще подбодрив: — Потерпи-ка чуток, —
Он извлек из подсумка гранаты.

— Я все слышал — сказал, — ты, Алтай, не лукавь,
Не спастись тебе с раненым мною.
Отходи, лишь гранат мне побольше оставь,
Как смогу, я отход твой прикрою.

Мне ответил сержант: — Свой закон у меня!
Отходить, погибать — бог рассудит!
Я не брошу, браток. Ты такой, как и я.
Я как ты! И другого... Не будет!

А над мерзлой землей уж дышала весна,
И совсем умирать не хотелось.
«Жизнь отпущена каждому только одна», —
Мысль юлой беспрерывной вертелась.

Недолет, перелет — мины рвали поля!
Вдруг, как рок сатанинского гнева,
Вспышка, вверх от земли оторвалась земля,
С воем вниз опрокинулось небо!


А потом медсанбат, где, очухавшись, я
— Где братишка? — орал. — Что случилось?
— А сержант твой погиб, — мне сказала сестра
И скупую слезу проронила.

В медсанбате мне ротный поведал: — Чуть-чуть
Не успели мы к вам до рассвета.
А что трое погибли... Война. В этом суть.
Отомстим супостату за это!

Этим самым рассказ Николай завершил,
На душе стало что-то такое...
Будто мир для обоих, растаяв, застыл,
Словно мы с ним в пивной были двое!

Напоследок сказал он мне: — В сердце храня,
Что б ни сталось со мной, где ни буду,
Те Алтая слова: «Ты такой, как и я!»
До конца своих дней не забуду!