Анатомия отсутствия

Она не звала.
Она выучилась не ждать.
Надежду выжгла до прозрачности, чтобы та больше не пульсировала под кожей.

Её разум, холодный и точный, как инструмент патологоанатома, создавал образы — изящные, почти совершенные, — а потом безжалостно вскрывал их. Иллюзии рождались и тут же превращались в доказательства собственной ненужности. Она наблюдала за этим процессом без слёз — с профессиональной отстранённостью палача, который давно не путает работу с чувствами.

Музыка в её мире не начиналась мягко.
Не было ни прелюдий, ни предупреждений.
Звук входил резко, с надрывом — как если бы воздух вдруг стал стеклом и треснул изнутри. Ноты не ласкали — они разрезали. Оседали под рёбрами тяжёлой синкопой. Там, где другие чувствовали ритм, у неё нарастала глухая боль.

Пустота сопровождала её, как тень без источника света.
Она сидела напротив за столом, ложилась рядом, отражалась в старых зеркалах. В этих зеркалах множились лица — знакомые, чужие, прежние. Ни одно не задерживалось дольше секунды.

Иногда ей казалось, что крик уже готов сорваться. Горло напрягалось, воздух сгущался. Но если никто не слышит — существует ли звук? Или это всего лишь сокращение мышц, иллюзия голоса в безответном пространстве?

Она подходила к краю — не обязательно физическому. Краю мысли. Краю возможного. И там, где высота становилась внутренней, в ней вспыхивало болезненное, почти детское желание — ощутить полёт. Не падение. Именно полёт. Хотя различие между ними давно стерлось.

Она часто спрашивала себя, была ли она кем-то для кого-то.
Была ли вообще — вне собственных отражений.
Прощала мысленно всех, кто ничего не просил. Освобождала от долгов, которых никто не признавал. Старинное стекло памяти хранило больше трещин, чем образов.

Её сомнения были игрой — сложной, интеллектуальной, почти эстетской. Немного — с собой. Немного — с тем, кого она так и не позволила назвать вслух. И совсем чуть-чуть — с богами, если те наблюдали.

Слово «любовь» оставалось на коже как неудавшаяся татуировка — контур есть, глубины нет. Оно не прижилось. Организм отверг его, как инородное тело.

Она не звала.
Не ждала.

Но в самой тёмной части ночи, когда тишина становилась почти материальной, её сердце — упрямое, живое — всё же формировало звук. Не имя. Не просьбу.

Лишь едва различимый шёпот,
который существовал,
даже если его некому было услышать.