К А. П

Немало раз столичные кварталы
меня предусмотрительно вертали
назад к отеческим гробам, что я
теперь мудрей, чем молодость моя.
Значение имеет только то,
что выводящий эти строки, до
того, как стать свободным и ничьим,
от прежнего себя не отличим.

К каком-то роде это означает,
что молодость конца дорог не чает;
для радости вполне довольно ног,
для счастья - что уже не сосунок.
А если вышло так, что стал старик, -
нет надобности сокрывать улик,
итог земных путей держать вдали.
Тем паче - каждый шаг есть часть земли.

Нелёгок путь. Что до самой дороги,
то в ней охотно помогают боги,
то есть случайности: когда бродил
ты лесом, лес о шишках упредил;
и если ненароком не убьют
в тиши, то тишина - уже уют.
Турист же из провинции таков,
что к приключениям всегда готов.

Туристу из провинции виднее,
кто средь таких же выглядит моднее.
Турист - знаток музеев и столиц.
Не оттого ли недостаток лиц
разумных и простых в родном краю
я ощутил, забыв печаль твою?
Печаль же ныне всюду разлита:
с тревогой провожаются лета;

безмолвье; инородцы ни бельмеса
не смыслят в русском; всё под властью беса;
наместник занят вырубкой дерев;
народ чудит, от жизни одурев.
Не то, чтоб плохо всё; нет, хорошо.
Настолько, что кричишь: "Давай ишшо!"
Река - и та, широка и ряба,
у этого безумия - раба!

Довольно ли? Не страшно ли? Пожалуй.
Я сам боюсь. А посему обжалуй
мои вердикты у кремлёвских стен,
весёлых звонниц, ратуш, вздутых вен
крупнейших улиц и дорог, чей ток -
людские кровь и мясо в свёртке тог,
как, впрочем, и туник, и где в час пик
движение похоже на тупик.

Сей город, надо полагать, отличен
манерою поклонов, зуботычин.
Что нам ещё известно? Что другой
одна река заменена рекой,
людьми другими - люди; всякий труд
столь важен, сколько за него дают;
что перестали все - как ни глазей -
на недругов делиться и друзей.

Но мы вернёмся к думе о печали,
рождённой на неведомом причале:
я постарел и не люблю дорог;
моих сюжетов тихий хуторок
таится, скрытый в гуще камыша
со стороны воды и, чуть дыша,
со стороны болтливых городов
почти что слился с зеленью садов.

Там не налита рюмка, сигарета
не зажжена, не подана карета
для муторной просёлочной езды;
там в наше время до ночной звезды
с делами управляются, потом
почиют - и не хвалятся о том.
И выходу оттуда равен вход,
как предстоит покою день забот.

Не то, чтоб затворился я, - напротив,
скорей, прилёг, пожив и поработав.
Вода иль почва - всё едино тут,
и мирный труд повсюду мирный труд.
И сам итог, конечно, не в садах,
не в их плодах желанных, но в судах:
в сужденьях. Но кто будет справедлив,
пылающих страстей не схоронив?

Так будь нам послан справедливый суд,
где честно взвесят, если не спасут!
На суд! На полусогнутых одних,
на всех парах иль на перекладных.
Прошедшим ли, проползшим хоть на треть,
не дай нам бог в дороге помереть,
и в час, как буря жизни замолчала,
назначенного не узнать причала!