5 Ты меня не оставляй

Самое красивое, что я видел в начале пятой жизни, это панораму вечернего города в квадрате огромного окна спальни моего хозяина — советского физика-ядерщика Тихона Николаевича. Если не брать во внимание скромный натюрморт из фруктов, который занимал почётное место над диваном, то вид из окна был главным экспонатом жилища профессора. Здесь не было репродукций ни Веласкеса, ни Васнецова, никакой художественной литературы, кроме единственной книжки со стихами Вознесенского под затёртой обложкой. Сплошная атомная физика. И мне не оставалось ничего, как вместе с хозяином любоваться сияющим кубом четвертного энергоблока и дымящими белым паром гигантскими градирнями Чернобыльской атомной электростанции. Ночью они светились как новогодняя ёлка.
Тихон мог долго молчать, стоя у окна, курить и смотреть вдаль, как на чертёж, воплощённый в жизнь. Не знаю, успел ли он привязаться ко мне так же сильно, как я к нему. Но тогда мне казалось, что Тихон невероятно сдержанный добродушный мужчина пред пенсионного возраста. Я верил, что однажды он откроет мне свою душу, и мы станем хорошими друзьями.
Всё к этому и шло. Я одобрительно мяукал, когда глубокую, почти монашескую тишину квартиры Тихона, нарушал его хрипловатый приятный голос: «Ты всегда во мне, мой край, детства старенький трамвай, ты меня не оставляй…» Тихон тосковал о своей далёкой Родине, это было понятно без слов.
Называл он меня Прометей. Моя шерсть золотилась на солнце, и даже ночью я не мог спрятаться от Тихона, чтобы вдоволь наиграться украденными с письменного стола ручками и карандашами. Он меня видел даже в темноте. Его усталые глаза пронзали словно молниями, и мне приходилось идти спать в строго отведённое место. Тихон не разрешал спать у его ног. Меня ждала холодная лежанка из старого верблюжьего одеяла и ворох мыслей обо всём и ни о чём. Зачем я ему? Я не вписывался в эти стены. Квартиру Тихона и домом сложно назвать. Это рабочее место, где не пахнет едой и уютом, где нет детей, нет жены. Только я, — единственное живое существо, часть природы, которую Тихон и стремился обуздать и использовать в своих уравнениях. Но в ночь на 26 апреля что-то пошло не по плану. Перед природой Тихон оказался бессилен.
Мой мир тоже рухнул. Мир, в котором кроме Тихона, было что-то ещё. По ту строну окна ведь кипела жизнь. Плыли туманы, из соседнего окна доносилась симфония Баха, ровно гудел далёкий блок, на площадке каждый день смеялись чьи-то дети… Все дышали будущим, и я тоже. Я надеялся на какое-то чудо. Я ждал от Тихона невозможного. Но в пятой жизни мой хозяин бросил меня на произвол судьбы и сбежал.
Авария на четвёртом блоке начиналась беззвучно. Сквозь бетон стен прямо от кончиков лап и в сердце шла противная низкая вибрация. Я никогда не испытывал ничего подобного, даже, когда надо мной пролетали истребители и разрывались бомбы, мне не было так жутко. Потом наступила тишина. Зловещая и густая как клюквенный кисель. Она всасывала в себя все другие звуки. Шерсть сама встала дыбом. Я запрыгнул на подоконник и замер. Над четвёртым блоком зарёй вставало светящееся облако. Без дыма. Медленно, беззвучно и ужасно.
В воздухе витал сладковатый металлический запах. Он въедался в нёбо, в усы, в шерсть, заползал в комнату и атаковал каждый предмет на письменном столе Тихона, а не только ручки и карандаши, как я.
Хозяин проснулся, когда я не давал запаху приблизиться к дивану. Я дико орал на невидимого врага. Но запах атаковал и Тихона.
Лицо Тихона из свежо-розового моментально стало пепельным, стоило ему лишь подбежать к окну. Он не обронил ни слова. Он и не пытался меня успокоить. Мне же было очень страшно за своё будущее. Его могло бы просто не стать. Видимо, Тихон думал так же. Он судорожно собирал документы в портфель, две сменные рубашки, трусы, носки и электрическую бритву — в чемодан. «Запах распада материи», — прокомментировал Тихон чужим голосим, и исчез, не закрыв за собой дверь.
Больше я его не видел.
Я словно прилип к окну. Наступал день, потом ночь, снова день. Солнце вставало и садилось, как всегда, вот только птицы не пели как раньше. Они молчали и нахохлившись смотрели в сторону четвёртого блока, откуда ветер приносил странную невидимую пыль. Она садилась на качели во дворе, на зелёную траву, на подоконники, на мою шерсть. Я чувствовал холодное покалывание и страх под кожей, будто меня мёртвой рукой гладило будущее.
Началась эвакуация жителей города. Людей увозили. Животных с собой не брали. Сосед, который слушал Баха, выпустил в окно своего попугая. Тоже хотел уехать как Тихон. Только Родина Тихона где-то далеко, а Родина деда Пети здесь — в Припяти, и он не смог уехать. Остался.
Город стал призраком, а я — хозяином пустынных улиц. Таких, как я, были стаи. Стаи голодных собак, голодных кошек, голодных попугаев. «Петя, Кеша хочет кушать», — кричал по утрам соседский попугай, и я не терял надежды, что раздобуду и еду, и воду, и непременно выживу и дождусь возвращения Тихона, в крайнем случае напрошусь жить к деду Пете, если совсем тяжело будет.
Я мечтал о том, чтобы люди исправили то, что произошло. Этот невидимый огонь пожирал всё живое. Местами. Идёшь, а лапы немеют, становятся чужими, в ушах звенит, будто одновременно и сверчки стрекочут, и сосед слушает Баха. Я научился чувствовать и обходить такие места, но, как говорил дед Петя, «фонило», и радиация была повсюду.
Позже приехали ликвидаторы. Кеша кричал: «Спасите, спасите, спасите!», и они шли в самое пекло, туда, где я бы ни за что не решился ступить будь на мне даже такой же костюм, как у них.
Ликвидаторы все были как один в комбинезонах и масках. Почти космонавты. Но не в космосе, а в городе, где кишела радиация. Я наблюдал за ними издалека. В моих бурных фантазиях под одной из масок скрывался мой Тихон. Я хотел видеть его героем. Я представлял, как он перекрывает особый рычаг, и радиация больше не течёт. Если бы всё было так просто.
Один из ликвидаторов, заметив моё присутствие, направился ко мне. Я-то, наивный, подумал, что это Тихон, и не убежал. А потом разглядел незнакомое лицо, и сделал шаг навстречу. Зачем? Нет, я не мечтал, что он заберёт меня себе и будет любить, и заботиться до конца моих или своих лет. Сыграло любопытство.
Это был молодой парень с густыми пшеничными волосами и белоснежной улыбкой. Он снял противогаз и присел на корточки рядом со мной. От него пахло молоком. Впервые за долгое время мне было приятно вдыхать весенний воздух, будто и не случилось ничего.
— Будешь сало? — спросил он. — Тебе нужны силы! Будешь гонять всех собак на районе. Назначаю тебя за старшего! — и достал из сумки хлеб и сало.
Я потёрся о его ногу в знак благодарности и принялся кушать. В животе предательски урчало, и душу охватило двоякое чувство. Я ел сало, а сам думал и хозяине-физике. Где он сейчас? Улетел в Сибирь? Или на Камчатку? Вспоминает ли обо мне? Как же «мы в ответе за тех, кого приручили»? Почему он не остался? Почему этот парень в комбинезоне идёт исправлять его ошибку?
Шло время. Радиация сократила дни моей обиды на Тихона. Я вернулся в его квартиру, запрыгнул на подоконник, опустил морду и смотрел, как растёт Саркофаг — уродливый бетонный склеп, накрывший умерший реактор. Мне оставалось только закрыть глаза и в последний раз почувствовать солнце на своей шкуре.
Самое красиво, что я видел в конце пятой жизни, это розовый туман над городом, ставшим жертвой непокорённого атома. Самое приятное, что я услышал это отголосок памяти: «Ты всегда во мне, мой край, детства старенький трамвай, ты меня не оставляй…»
;