Рассвет не проклюнулся. Время пошло по шву...

Рассвет не проклюнулся. Время пошло по шву,
Свернулось улиткой в фарфоровом тупике.
Я всё еще, кажется, помню, что я живу —
По пульсу, зажатому в левом сухом виске.

А если «потом» — это просто пустой чердак?
Где вещи лежат, не дождавшись хозяйских рук:
Невымытый овощ, заваренный кое-как
Цейлонский рассвет, превратившийся в темный круг.

Мы копим слова, как ненужный в грозу хрусталь,
На случай «особый», на завтрашний званый пир.
Но завтра — не карта, не богом отлитая сталь,
А просто зазор, в который просыпался мир.

Не будет финала. Ни грома, ни трубных ив.
Лишь в старой прихожей застынет немой засов.
И самый честный, пронзительный лейтмотив —
В молчании вовремя не заведенных часов.

И мы, опоздавшие к титрам на пару слов,
Зависли в прихожей, в проёме, где нет дверей.
Коллекция планов, обид, недорогих основ —
Всё стало прозрачней, бессмысленней и быстрей.

Никто не проверит счета и не спросит «как?»
В той точке, где полночь не делает шаг вперёд.
Лишь в воздухе зыбком висит золотая пыль —
Единственный зритель того, что не настаёт.

Нам завтра казалось не правом, а багажом,
Который несёшь, не считая свои шаги.
Но вот — тишина. И за острым её ножом
Не видно ни близких, ни тех, кто нам был врагом.

Останется небо — холодный, немой экран,
И чайник на кухне, не выдавший свой пароль.
Бессмертие — это когда не случилось ран,
Но ты доиграл свою самую тихую роль.

Так гаснет не свет, а способность его делить
На «было» и «будет», на «память» и «черновик».
Невидимая, но туго натянутая нить
Внезапно слабеет. И мир превращается в блик.

Мы всё замираем в текстуре густых теней,
Как мухи в янтарном, тягучем, чужом «сейчас».
И нет никого, кто был бы нас чуть умней,
И нет никого, кто выдумал нас для нас.

Пространство сдаётся. Слипаются этажи.
Граница меж телом и тенью — тонка, как дым.
И если за завтра не нужно бороться, жить —
То кем мы становимся? Кем мы тогда стоим?

Лишь точкой. Ошибкой в расчётах. Осколком сна,
Забытым на дне бесконечной, глухой зимы.
Когда не настанет… не страшно, что смерть одна,
А страшно, что завтра — это и были мы.

А дальше — ни звука. Ни жеста, ни «помоги».
Лишь вакуум пьёт очертания спящих крыш.
Мы — чьи-то не сделанные вовремя долги,
Мы — самая долгая в мире, седая тишь.

И больше не важно, кто верил, а кто грешил,
Кто строил ковчег, а кто просто смотрел в окно.
Масштаб этой ночи — отсутствие всяких сил
И чёрное, ровное, общее полотно.

Стирая края, превращая бетон в эфир,
Забыв алгоритмы, константы и имена,
Уходит в себя не законченный нами мир.
И в этой прихожей...
настала...
одна...
она.